Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

стране проезжал правитель. Устав от нескончаемого пути, убаюкиваемый движением колесницы, он время от времени испытывал чувство, будто эти почести оказывают ему самому. Разве мог он представить себя, что и ему судьба уготовила будущее в истории? Григорий Назианзин сообщает, что, когда процессия проходила через ущелья Тавра, в воздухе стояли песнопения невидимого хора ангелов…

Едва император сомкнул навеки глаза, триумвират Евсевия, Павла Алиссиды и Палладия вместе со своей кликой поспешил выдвинуть своего претендента на престол. Однако это им не удалось. Верхушка армии и администрации решительно заявила о своем повиновении законному наследнику династии. Поэтому в Ниссу отправилось посольство во главе с комитами Феолабием и Ализиндом, которые официально сообщили Юлиану о смерти императора и заверили его в преданности подданных. Юлиан принял их с глубокой скорбью и пожелал узнать о последних минутах жизни своего двоюродного брата. Их утверждение, что перед смертью Констанций назначил его наследником, глубоко потрясло Юлиана. Изо дня в день испытывал он неведомое ранее чувство: прожив всю жизнь в страхе перед Констанцием-палачом, теперь он держал в руках никем не оспариваемый более скипетр империи, вольный сделать свою мечту действительностью: справедливость, честное правление, возвышение многобожия во всем его былом блеске! С ним была милость богов! Время, когда он был вынужден скрывать свою веру в них, прошло. Юлиан немедленно отправил в Элевсин роскошные дары вместе с иерофантом, который пребывал рядом с ним, словно бог-покровитель, прося его проявить заботу о храмах Греции.

Однако вскоре в душе Юлиана возникло противоположное чувство – чувство поражения: сознание, что он взошел на престол не только с помощью галльских легионов, но с согласия всего народа, снова разбудило в нем комплекс собственной ущербности, который мучил его при исполнении обязанностей, когда он, рожденный для духовной деятельности, становился человеком действия. Теперь он стал звеном в цепи славных имен династии, украсившей империю! Мог ли он оказаться недостойным их, если природа, наделив его большей духовностью и меньшими способностями, присущими творцам событий, низвела его до уровня тех государственных мужей с безымянными деяниями, имен которых нет на главных страницах книги истории? При этом духовном падении своем Юлиан ощутил необходимость присутствия своих духовных братьев. Тогда он написал своему давнему покровителю, знаменитому софисту Фемистию, отвечая на письмо, которое тот послал в Лютецию (естественно – о, льстец! – в тайне от Констанция), желая воодушевить Юлиана), и пытался своими рассуждениями убедить его, что тот взялся за непосильное для человека дело: «Я полагаю, что исполнение царской власти выше сил человеческих. Поскольку природа царя должна быть более божественна, как говорил Платон». И далее следует противопоставление правителю философа, который творит некий благозаконный город, создавая своим учением добрых граждан: «Сын Софрониска (Сократ) совершил деяния, превосходящие деяния Александра, – полагают, что ему обязаны своей мудростью Платон, полководческим дарованием Ксенофонт, отвагой Антисфен, философами Эретрия и Мегары – Кебетом, Симмием, Федоном и тысячами других мужей, не говоря уже о школах, произошедших от их учений – о Ликее, Стое и Академиях. Кто обязан своим спасением победам Александра? Разве какой-нибудь город имел лучшее правление? Какой гражданин (нравственно) улучшил свое положение?». И, подводя итог, уверяет: «Не для того, чтобы избегать трудов, не для того, чтобы предаваться наслаждениям, не потому, что мне нравятся бездействие и леность, не желаю я заниматься политикой, но потому, что, как я уже писал тебе, осознаю, что не обладаю ни надлежащим образованием, ни природными к тому дарованиями. К тому же, несмотря на всю мою любовь к философии, я еще не достиг ее…» К снедающему чувству пораженчества добавляется тревога, что его могут считать виновным в смерти Констанция. Однажды, после одного из таких кризисов, проснувшись в четыре часа утра, он написал своему дяде Юлиану, брату матери, словно все эти подозрения оказались сосредоточены в его лице: «Свидетель Гелиос: я никогда не желал смерти Констанция… Если я стал его врагом, то сделал это, чтобы напугать его и установить более справедливый порядок вещей. Если же все между нами должна была решать битва, то, оставив все на милость судьбы и богов, я ожидал бы решения, которое сочло бы правильным их милосердие…». Однако вскоре в нем возобладал победитель Галлии: Константинополь и вся империя ожидали своего императора. Как и Александр Македонский, благодаря спешке, он успел познать в жизни много бед….

Часть третья

ИМПЕРАТОР

361–363 гг.

«Царь, несмотря на свою человеческую природу, посредством своего образа жизни должен стать божественным существом…».

Юлиан. «Письмо к софисту Фемистию».

Глава первая

Реставрация или битва с ветряными мельницами

Легионеры миновали ущелья Фракии быстрым шагом и с высоко поднятыми знаменами. Они были приятно удивлены тем, что ни города, ни крепости не оказали им сопротивления. Через два дня они были уже в Дидимотейхосе, на следующий день в Филиппополе, а наутро следующего – в Перинфе. Волны Пропонтиды играли радугой в лучах восходящего солнца. При виде Константинополе в утренней дымке первые ряды галлов издали радостный клич. О новом августе в столице уже ходили легенды. Вельможи и народ готовились к приему первого императора, родившегося в самом Константинополе. Правда о его победах, справедливости и мудрости, которую столько лет замалчивали его враги, сразу воссияла ослепительным нимбом вокруг его главы. С раннего утра толпы жителей всех возрастов и сословий высыпали на городские стены и на улицы, спеша увидеть «ангела небесного».

11 декабря 362 года Юлиан вступил в столицу. Сенат встретил его с выражениями почтения, а народ – неистовством восторга. Все взгляды были устремлена на него: стало быть, этот невысокий молодой мужчина с блестящими черными глазами, с русыми волосами и загорелым лицом и совершил великие деяния – посрамил царей и племена, освободил от рабства страны, вернул их к жизни и взошел на престол, не нанеся императору ни малейшего вреда, не обратив в развалины ни одного города, как только в сказках рассказывают? «Многие лета тебе, август Юлиан! Да будет счастливо твое царствование!» – восклицали все в один голос.

Конечно же, первую ночь во дворце склонный к мистицизму Юлиан провел неспокойно. Сцены лет ученичества, когда он находился «под надзором» мешались в кошмарном сне с образами предков и родителей. Угрюмый призрак Констанция все еще бродил у его ложа. Однако уже сама по себе мысль, что он спит вместе с тремя тысячами трутней в этом улье интриг, жгла его через покрывала, словно хитон Несса – Геракла. На следующий день Юлиан спустился в