Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

имя. Однако, как слишком строгими кажутся судьи, столь же слишком строги и те, кто обвиняет Юлиана. Если мы, так или иначе, грешим против истины, слишком высоко ценя или идеализируя его поступки, не приводя при этом надежных свидетельств или (по крайней мере) каких-либо фактов, столь же грешим мы против истины, недооценивая или осуждая эти поступки без подтвержденных доводов. Верно отмечает Джулиано Негри: не следует забывать, что, сколь бы незлобив ни был Юлиан по своей натуре (что он неоднократно доказал), он принадлежит своей эпохе. Будучи преемником бесчеловечно мстительных императоров (Константина Великого и Констанция), он, естественно, увлекся в первые бездумные месяцы своего восшествия на престол и последовал (хотя и в течение краткого времени) их примеру. Халкедонский трибунал нежданно обогатил его также следующим опытом: новый главнокомандующий узнал, насколько сильно моральный дух армии Констанция подорван коррупцией. Вместо того, чтобы воспевать в возвышенных песнях величие империи (как его собственные воины в Галлии), воины Констанция распевали непристойные четверостишия. Сам Юлиан спал на земле, а его воины – на мягких постелях. Юлиан ел и пил из глиняной посуды, его воины – из металлической, «более тяжелой, чем их мечи», как признается один из офицеров. Солдаты настолько разбогатели от грабежей, что избегали битв, чтобы вместе с жизнью не лишиться своего имущества. Стало быть, прав был несчастный министр экономики, обвиняя их в отсутствии патриотизма при виде разрушенной Амиды. Разве могли простить ему эту великую правду? После этого удручающего открытия Юлиан стал спешно принимать решительные меры по восстановлению дисциплины в армии. Он назначал военачальниками воинов с многолетним опытом, которые могли служить образцом для других, создавал искусственные трудности, чтобы отучить легионеров от изнеженности и приучить к выдержке. Например, Юлиан запретил брать корм для лошади, если всадник не проделал с ней положенного дневного перехода; сам всадник должен был вести животное на пастбище, когда травы на лугах недоставало и т.п. Юлиан проявил заботу о том, чтобы все имели вооружение, регулярно получали денежное жалование, обмундирование, съестной паек, желая быть уверенным, что воины будут надежно охранять дунайские границы. Наконец, он укрепил пограничную линию во Фракии, восстановив разрушенные крепости и построив новые.

Если в минуты раздумий о делах человеческих новый август относился к военным с некоторым благодушием (в конце концов они рисковали жизнью ради безопасности империи), то строгость его не знала границ в отношении придворных, пользовавшихся благами этой безопасности, добиваясь с помощью интриг и раболепия званий и состояния. Уже со времени Траяна, принесшего с Востока вместе с богатой добычей мистические верования и чародейства, скромный уклад жизни римского двора был искажен зрелищности Сасанидов. В свою очередь Диоклетиан (сын раба) и Константин Великий (внук крестьянина) ввели при дворе роскошь и величественный церемониал персидских царей. Двор не являлся более лишенным излишеств домом императоров-полководцев эпохи Антонинов, став своего рода святилищем, где многочисленный штат монарха почитал его, как бога, помпезными титулами, где при одном его виде падали на колени, словно пораженные видом необычайного величия. Сам Константин Великий смущал христиан своим самообожествлением. Следуя его примеру, Констанций требовал, чтобы с ним обращались как со сверхчеловеком: во время официальных приемов он давал целовать край своей порфиры, заставлял стоять своих приближенных, являясь перед народом на колеснице, принимал позу статуи – «неподвижно держа голову с застывшим выражением на лице», как язвительно высказывается Аммиан Марцеллин при описании одного из его триумфов в Риме. Если Юлиану понадобилось дожить до тридцати лет, чтобы узнать о разложении, царившем в армии Констанция, о нравах двора он знал по горькому опыту еще в годы юности: щупальца этого спрута простирались до краев империи и зачастую поднимались перед ним с угрозой для его жизни или духовного пути. Теперь пришло время обрубить эти щупальца. Аммиан Марцеллин назвал двор Констанция «семинарией испорченности». Историк рассказывает, как однажды новый август велел постричь ему волосы. К нему явилось некое лицо в роскошном убранстве. «Я позвал цирюльника, а не распорядителя казной», – удивился Юлиан. Тем менее, он поинтересовался о цене за его работу. «Двадцать порций еды за плату и столько же для пропитания моего коня, не учитывая прочих значительных второстепенных расходов…» – был ответ. В бесчисленных переходах и необозримых залах пышномраморного дворца находились три тысячи царедворцев – казначеи, ключники, евнухи, камергеры, конюхи, спальники, повара, виночерпии, стольники, распорядители кладовых, банщики, цирюльники, портные, хранители гардероба, парикмахеры, скороходы, церемониймейстеры, лекари, кормилицы. Все они окружали императора, «словно мухи пастуха с наступлением жарких дней», как тонко подмечает Аммиан Марцеллин. В своеобразной дворцовой иерархии критерием значимости той или иной должности была не ее важность, а непосредственный контакт, в который вступало лицо, занимавшее эту должность, с императором… На торжественных обедах можно было видеть арабески из золотых приборов и драгоценной посуды, на которой подносили самые изысканные изобретения гастрономического искусства. Златотканые одежды мелодично шелестели, прически и притирания преобразовывали выражения лиц, украшения и ароматы создавали настоящую фантасмагорию. Но и за повседневным столом императора вкусовые ощущения поражали своей вычурностью – рыба и птица из экзотических стран, фрукты всех времен года, снег посреди лета. Содержание двора стоило дороже легионов!

Решив вернуть общественной жизни строгие нравы древнего Рима, Юлиан провел радикальную чистку двора. В секретариате он оставил четырех служащих и семнадцать посыльных для доставки сообщений, уничтожил дух интриг, раболепия, доносительства и шпионства. Великолепные процессии и ритуалы уступили место скромным церемониям, атмосфера подозрительности и коварства – искренности сотрудников. Уважение человеческого достоинства и ценности человеческой личности стало основным правилом поведения. Дворец стал домом высшего республиканского чиновника.

Естественно, что Юлиан отказался от титула dominus. Выражая свое уважение к сенату, отошедшему на задний план при его предшественниках, Юлиан признал его равноправным с римским, вернул его членам экономические и юридические привилегии и выделил особое для заседаний (Константин Великий и Констанций вызывали сенаторов во дворец). «Великая честь для меня сотрудничать со столь благородным собранием», – заверял он сенат. Юлиан часто ходил на заседания сената пешком и в сопровождении небольшой свиты, что вызывало восторг у народа, хотя аристократы считали такие действия демагогическими. «Если принцепс умеет управлять и обладает необходимыми для этого качествами, он может обойтись без шумной показухи», – говорил Юлиан.

Только однажды Юлиан был вынужден прервать заседание сената, когда ему сообщили о прибытии его учителя Максима Эфесского, которого Юлиан пригласил, находясь еще в Иллирии. Юлиан поспешил навстречу Максима, обнял и поцеловал его со слезами на глазах и представил сенату. Принимавший во время всего своего пути до Константинополя поздравления язычников, поскольку судьба дала ему в ученики