Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

рождения, которая с удивительной легкостью совершенствует то, что производит, зачинает совершенно без страсти и создает существа вместе с отцом. Она – дева, не рожденная матерью, восседающая на престоле рядом с Зевсом…». Верующее в Кибелу братство митраистов придерживалось (как и пифагорейцы) строго определенных правил поведения, однако нравственные основы этой веры (в отличие от пифагорейцев) напоминали скорее добродетели, которые провозглашали некоторые монашеские ордена средневековья. Добрый митраист должен проявлять к иноверцам воинственность, никакого милосердия и никакой доброты, тогда как с единоверцами должен быть искренним и дисциплинированным. Принцип «цель оправдывает средства» лежал в основе их нравственности. Рассказывая в трактате «К царю Гелиосу» назидательную историю, объясняющую эту мораль, Юлиан некоторым образом дал обоснование своей позиции по отношению к христианам. Однажды Митра привел его на вершину высокой горы и указал ему на дне «ущелья слез» несчастные стада (язычников), брошенные на милость неверного и преступного пастуха (христианина Констанция). Предсказав будущему императору, что он призван спасти эти стада от злодея-пастуха, Митра начертал ему основы нравственного поведения для свершения своего дела с наступлением великого часа, каковыми были неверие льстецам, доброта к подданным, почитание богов, самодисциплина и сдержанность. Будучи еще «ревнителем» (непосвященным митраистом в Малой Азии и Галлии), Юлиан строго придерживался тактики, которой требовала его религия по отношению к другим верованиям, изучая днем христианские писания, а ночью – уроки Либания, или обманывая христиан своим присутствием на празднике Крещения в соборе Виенны со всем подобающим императору великолепием. Стало быть, зря почитатель Юлиана Джулиано Негри упрекает его в неискренности. Лицемерие по отношению к иноверцу было оружием добродетельного митраиста. С другой стороны, Юлиан заботился о своих подданных, обладал от рождения любовью к друзьям, считал своих помощников «собратьями», был сдержан и самодисциплинирован, благоговейно исполнял свои религиозные обязанности, представляя собой тем самым образец примерного митраиста…

Однако язычники ожидали, что мессия воссоздаст многобожие во всем его первоначальном блеске – восстановит разрушенные храмы, вернет почитание пренебрегаемых прорицалищ, свободу вероисповедания. Со времен Константина Великого древние храмы являлись предметом нападок христиан. Когда Юлиан стал императором, в Константинополе не было ни одного языческого храма. Сам Константин приносил жертвы в базилике, предназначенной для заседаний совета и украшенной со времен Константина Великого статуей Фортуны. Констанций запретил жертвоприношения в храмах. Их сокровищницы были разграблены. Их мрамор, ставший материалом для строительства дворцов и церквей, пережигали на известь, как и мрамор саркофагов. Константин Великий увез из значительных городских и культовых центров множество произведений искусства, чтобы украсить ими столицу. В Греции и Малой Азии все произведения искусства, не попавшие к высшим сановникам, которые выставляли их в правительственных зданиях и дворцах, города и епископы (словно они были законными их владельцами) продавали богачам для украшения садов и вилл. Лишившись мало-помалу храмов, жрецы скитались повсюду без дела и презираемые всеми, живя за счет попрошайничества, краж, подозрительных занятий, или проводя время в тавернах, публичных домах и театрах, пытаясь за вином и зрелищами забыть о собственных злыднях. Если в их местах оказывался какой-нибудь сановник, они выходили на дорогу в жреческих одеяниях и со священной утварью в руках с просьбой помочь им.

Новый август взошел на престол в то время, когда шатались уже сами основы язычества. Времени терять было нельзя. Религия предков стала страшной жертвой Констанция: Юлиан едва успел удержать ее от полного падения. Разве не об этом мечтал он в мученические годы их общей неволи? Так, в конце 361 года Юлиан издал ряд указов, относящихся к религии. В первом указе защитник традиций провозгласил, что на всей территории государства каждый волен безнаказанно отправлять культы многобожия, почитать богов, возвысивших Грецию и Римскую империю. Однако вместе со свободным отправлением культа Юлиан легализировал также и все шарлатанские верования – магию, птицегадание, астрологию, пророчества, тайные ночные обряды, поскольку и они тоже принадлежали традиции. Это было действие смелое и вместе с тем коварное. Потому что, давая свободу всякого рода теургическим мошенничествам, Юлиан разжигал тем самым дух распри в лагере христианства, ослабевавшего уже от противоборства различных конфессий.

Затем последовало действие, столь же коварное: прежде, чем приступить к радикальной реорганизации многобожия, Юлиан решил политически целесообразным установить связь с вождями христиан, которые все столь же рьяно продолжали свои распри по поводу учения. Усматривая со злорадством с одной стороны в этих распрях средство ослабления христианства изнутри, с другой стороны Юлиан опасался, как бы единодушное противодействие христиан покровительствуемой им религии не помирило конфессиональных противников перед лицом общего врага… Итак, он пригласил к себе во дворец всех христианских представителей, чтобы услышать из уст ответственных лиц об их разногласиях и дать им совет. Юлиан собрал их в просторном атриуме, посреди которого вызывающе возвышалась статуя Афродиты. Сдерживая язвительную усмешку при виде того, как православные усаживаются отдельно от ариан, а изгнанные Констанцием последователи Донатия, Маркиона и Цецилия окружили своих непримиримых противников, словно статисты главных героев. Юлиан заговорил с ними спокойно и приветливо: в демократической империи каждый волен веровать в того бога, который ему больше по душе. Православные и ариане отвечали единогласно: Бог един и является тем, кто удостоился Его божественной милости. Его нельзя выбрать: Он сам выбирает, смотря в сердце человеческое… Медленным движением руки Юлиан велел им успокоиться: «Христос отвращался от ненависти, учил любви, простил на кресте пославших его на муки – чего еще нужно вам для примирения?». Епископ Севастийский Евстафий вскочил с места: учение – основа дома Божьего. Оно должно быть твердым, как скала, о которой напоминало имя основоположника этого учения Петра… Однако Юлиан настаивал: из-за своих распрей они удаляются от духа Евангелия. «Совсем дикие германские племена слушались меня. Послушайтесь и вы. Я пекусь о вашем же благе. Если слово Христа не может урезонить вас, изучайте слова древних. Платон может научить вас спокойствию духа, которого вам так недостает…». Затем Юлиан понял, что старания его тщетны и попрощался с ними. «Не знаю зверей более свирепых, чем грызущиеся между собой христиане», – подумал он.

Попытка Юлиана восстановить многобожие мирными средствами таила противоречия уже в самой своей основе. Если необычайно искусному политику Константину Великому, благодаря введению свободы вероисповедания, удалось смирить противоборство двух враждебных религий, установив тем самым (пусть и временный) мир на обоих фронтах, то посредством той же меры его племянник вызвал там смятение в тот момент, когда нуждался во внутреннем спокойствии для упрочнения своих преобразований. Установив свободу вероисповедания, Константин Великий легализировал христианство, не затрагивая при этом привилегий язычества, Юлиан же, вернув законность многобожию, поставив его наравне с другими религиями,