Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

у граждан болезненные чувства (а в действительности потому, что считал появление их на улицах зрелищем отвратительным, тогда как сам он желал видеть всюду радость творчества), Юлиан запретил хоронить покойников днем. Своими радикальными мерами по реставрации язычества консервативный Юлиан обнаруживал укоренившийся в его подсознании комплекс христианина-вероотступника, пытавшегося превзойти своими самаритянскими делами соперничающую религию. А потому с усердием, характерным для тех, кто обрел свободу после упорной борьбы, он стал формировать класс активных духовных лиц, готовых стать исполнителями его миссии по возвращению империи строгих нравов эпохи Антонинов и первых Флавиев. В этом деле ему, несомненно, помогали Максим и Приск, которые жили во дворце императора. Говорили даже, что с течением времени скромный поначалу Максим становился невыносим из-за своего своеволия и стремления к роскоши. Многие считали его «злым советником» Юлиана по причине его крайне отрицательного отношения к христианам. (Григорий Назианзин называл его «проходимцем».) Странно, что в этом триумвирате не принимал участия Либаний. Самый выдающийся из адвокатов своего времени, постоянно мучимый артритами, возможно, предпочитал мягкий климат Антиохии. Возможно также, что он не желал иметь соперниками в благоволении императора лиц, которых не считал равными себе. Не исключено, что оба софиста возражали против приглашения Либания, поскольку его присутствие уменьшало бы их влияние на Юлиана: своей склонностью с самовыдвижению Либаний вызывал недовольство даже у императора… Судьбой одинокого антиохийца было не только вызывать восхищение, но и подвергаться клевете, как это было в Афинах, Константинополе, Никомедии. Тем не менее учитель и ученик обменивали теплыми письмами…

Однажды, желая извлечь для себя пользу из демократического настроя императора, философ-киник Гераклий, посетивший Констанция в Медиолане, попросил, чтобы ему выдели зал во дворце для изложения своих идей. Юлиан охотно дал разрешение. Более того: он даже пошел послушать Гераклия вместе с дворцовым распорядителем Анатолием и Меморием, который должен был стать правителем Киликии. Гераклий оказался типичным представителем молодых людей, которые бродили во всех областях империи с растрепанными волосами, полуголые, грязные, с котомкой и посохом, питаясь чем попадется и устраиваясь на ночлег где придется. Тем не менее, народ уважал их за их добродетели. Руководители христиан не гнушались вступать в беседы с ними. Когда был еще жив его наставник Мардоний, Юлиан познакомился с одним из таких киников по имени Ификл, который был родом из хорошей семьи, которую опозорил впоследствии своим образом жизни нищего. Зимой он ходил «с растрепанными волосами, с грудью нараспашку, в грубом плаще, наброшенном на плечи, с посохом и котомкой». Когда Юлиан занял престол, многие из киников заходили к нему во дворец: некий Асклепиад, затем некий Серениан, некий Хифрон и еще какой-то очень белокурый и очень высокий юноша. Они проповедовали отречение от всего мирского, насмехались над богами, презирали жизнь. То, как они высмеивали олимпийских богов, а также их безразличие к наслаждениям и чинам вызывали к ним симпатии в среде христиан, поскольку казалось, будто они выступают все вместе одним фронтом против язычников. При этом некоторым из них (например, Максиму из Александрии) удалось даже согласовать свои принципы с христианской моралью. Афанасий Великий общался с Максимом, Григорий Назианзин, принимавший его в своем доме, не поколебался провозгласить в честь его панегирик в церкви. Несмотря на то, что киники презирали похвалы и славословия народа, тем не менее своей эксцентричностью они вызывали одобрение толпы.

Стоя на возвышении, Гераклий сравнивал Юлиана с Паном, а самого себя – с Зевсом, высмеивал олимпийских богов за их любовные похождения и жалел людей за их тщеславие. В конце концов, он пришел к выводу, что жизнь есть факт, не имеющий никакого значения, а то, что называют добродетелью, – плод пустого воображения. «Я слушал лай собаки!» – воскликнул в негодовании Юлиан, выходя из зала. В гневе он решил заклеймить позором этих эпигонов Диогена, которые своим богохульством сеяли тернии на его пути. И вот в течение двух бессонных ночей Юлиан написал трактат «Против киника Гераклия», который прочел на собрании во дворце. Этот трактат – протест боговдохновенного язычника, воспевателя жизни, против учения отрицателя божества и святости жизни. За притчами, к которым обращается Юлиан, чтобы изложить свои взгляды более эмоционально, за примерами, взятыми, как всегда, из области мифологии и литературы, кроется своего рода очаровательная агрессивность. «Тебе подобает не ответ, как человеку, а побои, как скоту», – отвечает он к Гераклию знаменитой фразой Аристотеля. Зачастую вместо изящного текста, характерного для других произведений Юлиана, выступает самопроизвольная ирония. («Ты говоришь, что идешь к добродетели кратчайшим путем, но было бы лучше если бы ты шел самым длинным: по нему достичь цели легче. Разве ты не знаешь, что краткий путь сопряжен с великими трудностями?») Моралист Юлиан не упускает случая заявить о своем почтении к богам (особенно к Гелиосу), о любви к жизни, о вере в человеческие ценности. Он защищает мифы, потому что они открывают путь к истине. («Ты думаешь, что великое достижение – взять в руки посох, отрастить волосы, скитаться по городам и селам, ругая достойных и льстя недостойным? Почему в скитаниях твоих ты только утомляешь мулов и, как говорят, погонщиков? Тебя боятся больше солдат, потому что твой посох страшнее их меча. Давно уже дал я тебе имя, а теперь нет причины скрывать его от тебя: «отказниками» от мирской жизни называют своих галилеяне…».) И тем не менее, в силу своей природной незлобивости Юлиан, в конце концов, оправдывает распущенность Гераклия тем, что тот родился «в суровой естественной среде и вырос в необразованной семье»…

Однажды вечером, рассматривая во дворцовом святилище внутренности животного, принесенного в жертву Гекате, Юлиан содрогнулся от ужаса. Кровавое пятно на печени напоминало крест! Он сразу же позвал Максима, чтобы тот дал истолкование. Теург не замедлил с ответом: «Богиня негодует на символ христиан! Замени его на знаменах и на монетах изображениями Зевса и орла. Не забывай об оракуле Аполлона Дельфийского, данном киникам: «Перечеканить монеты». Проведи коренные преобразования в империи, Юлиан: настал час язычества!». Юлиан вернулся в покои, погруженный в раздумья. Он понимал, что его просветительское дело должно продвинуться глубже – войти в души людские… Мартовская ночь была темна. Влажный ветер с Мраморного моря сгущал над городом облака. Допоздна просидел он при свете светильника над «Филебом» Платона, однако мысли его то и дело устремляясь к словам пифии, о которых напомнил Максим: «Перечеканить монеты…». Если киники полагали, что оракул Аполлона велел им преобразовать растленное общество (хотя и во времена, когда благочестия было больше, чем в нынешние), почему бы ему самому не попытаться вновь сотворить