Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

рассмеялись. «И каково же решение суда?» – спросил Гимерий. «Гонец обязан вернуть женщине участок земли, который захватил только на том основании, что тот прилегает к его участку, большей площади, а также уплатить штраф в двадцать солидов за злоупотребление своим положением во дворце…» – ответил Юлиан. Максим, имевший слабость к афоризмам, сказал, поглаживая свою белоснежную бороду, что несправедливость любит переоблачаться… Продолжить однако он не смог, потому что кусочек оригана, добавленного для запаха в чечевицу, застрял у него в горле. Прочистив горло продолжительным кашлем, он повторил фразу, на этот раз уже закончив ее: «Несправедливость любит переоблачаться, потому что стыдиться предстать в своем естественном виде…». Все согласились. Юлиан весело глянул на Мемория: «Поэт Арат из Сол на Кипре, куда ты отправляешься наместником, рассказывает в своей поэме «Явления», что Справедливость удалилась на небо из-за оскорблений, которым подвергали ее бесчестные люди… Я пытаюсь, дорогие друзья, возвратить справедливость в мое царство. Благодарю вас за то, что своими советами вы помогаете моему делу…». Он поднял кубок с небольшим количеством мезийского вина и выпил за их здоровье. Любивший афоризмы Приск ответил словами мудреца Фалеса: «Трудно познать самого себя, легко советовать другому, сладостно достигнуть успеха. От всего сердца желаю тебе последнего, август…». Юлиан снова обратился к правителю Киликии: «И я желаю тебе того же, Меморий, поскольку ты едешь управлять трудной областью… Максим правильно сказал о несправедливости, друзья. А что вы скажете о жадности? Разве она не столь же коварна и лжива, коль порождения ее – несправедливость и коварство?». Известный своими администраторскими способностями Меморий решился показать своим прославленным мудростью сотрапезникам, что не уступает им в учености. «Длинные одежды становятся помехой телу, большое состояние – душе», – ответил он на намек императора изречением Сократа. В восторге от признания, выраженного эллинским изречением, Юлиан положил руку на плечо Меморию: «Пусть это станет девизом твоего правления, Меморий…». Сенатор Фемистий, прекрасно владевший искусством получать за свои энкомии императорам высокие звания и статуи, слушая с улыбкой собеседников, стал искать в глубинах своей беспредельной памяти какую-нибудь похвалу августу иного рода… Найдя наконец что-то подходящее, он освободил язык от необычайно вкусной луковицы и сказал, глядя на Юлиана орлиным взглядом: «Добрые правители – образы божьи, Юлиан… От имени всех присутствующих благодарю бога за твое присутствие в нашей жизни…». Все подкрепили эту похвалу оживленными жестами. При этом совесть друга и христиан и язычников была чиста, поскольку сказав «бога», а не «богов», он конечно же имел в виду бога галилеян, а не великого Зевса язычников…

Поскольку обед был, как всегда, скуден, ученые пытались приправить его деликатесами эллинской культуры. В какой-то момент Юлиан почувствовал, что в букете близких его друзей, который благоуханием своим делал приятнее скромно украшенный дворец, не хватает добродетельного Саллюстия и его любимого друга лекаря Орибасия. Вот уже несколько дней он ожидал их прибытия во дворец. Юлиан вспомнил об их отсутствии, и все сразу же нашли теплые слова, чтобы похвалить их, доставив ему тем самым удовольствие. Гимерий, всегда бывший в душе поэтом, заметил своим ласковым голосом, что отсутствующие друзья становятся еще более желанными, а отсутствующие враги – более опасными… Тогда софист Максим, который помогал своей мысли обращением к антитезам, сразу же вспомнил одного из своих врагов – Афанасия, епископа Александрийского. Своими проповедями с амвона этот нечестивец создавал большую опасность для всех, пребывавших во дворце… Услыхав имя Афанасия, все сразу же исполнились гнева за исключением Гимерия, который симпатизировал этому христианину, и Фемистия, который терпел его. Меморий сказал, что узнал от своих знакомых, прибывших недавно в Египет, что галилеяне оказали изгнанному прием достойный императора… Юлиан раздраженно прищурил глаза. И префекты в своих донесениях, – сказал он, – представляют епископа как великим возмутителем спокойствия. Он ожидал, что Афанасий возвратится исполненный гнева против изгнавших его ариан, однако тот стал придерживаться примирительной позиции по отношению к ним, чтобы снова сделать их своей паствой, проклиная всех в армии и администрации, кто верил в «ложных богов». Как видно, изгнание Констанцием и Константом, вовсе не вразумили его. «Маленький человечек» нуждался в более длительном изгнании…

Все, кроме Гимерия, рукоплескали угрозам августа. Фемистий, правилом которого было «никому не завидовать», был сенатором, представлявшим граждан империи независимо от религиозных убеждений… Впрочем, он придерживался сократовского «О тех, кого не люблю, предпочитаю молчать». Однако Меморий сделал резкое движение рукой и воскликнул: «Выгони христиан из администрации, август! Не могу видеть, как они окружают тебя, находясь в рядах императорской гвардии…». Максим, в котором уже проснулся софистический дух, спокойным жестом призвал правителя Киликии успокоиться. Все замолчали. Тогда Максим, поглаживая свою белоснежную бороду, обратился к Юлиану. «Скажи мне, август, – сказал он своим низким голосом, – может ли галилеянин пользоваться оружием, если это запрещает его вера? Несомненно, когда-нибудь он изменит и империи и тебе так же, как изменяет своей вере». Этот аргумент показался некоторым сокрушающим христиан. Раздались одобрения. Юлиан собрался уж было ответить, но его опередил Приск, желавший высказаться еще жестче, чем Максим: «В каждом христианине, август, таится заговорщик…». В его прекрасных голубых глазах была неприкрытая тревога. Юлиан улыбнулся. Ему понравился этот внезапный взрыв ненависти к христианам, которая, как он считал, была такой же, как и его ненависть. Тем не менее, он сказал: «Из ваших слов, друзья, я понял, что вы желаете упрекнуть меня в потворстве христианам». Он с особой значительностью покачал головой: «Ошибаетесь. Стражам все известно…». Обед, начавшийся с изречений греческих мыслителей, продолжался с нападками на христиан. Однако после стольких лет пренебрежения и гонений своими речами присутствующие радели прежде всего о себе самих – хотя и не признавались в том – и в меньшей степени об императоре…

Удалившись в свои покои, Юлиан вызвал своего слугу-африканца Эвгемера, помогавшего ему тайно исполнять в Галлии языческие обряды. Ему император и доверил свой план: он уже давно мечтал посетить дом галилеян, оставаясь однако при этом неузнанным. Африканец изумленно глянул на августа: разве император может остаться незамеченным? Конечно же, может. Нужно только переодеться. «За обедом Максим сказал, что несправедливость любит переоблачаться, потому что стыдится предстать в своем естественном виде. Думаю, что и Правосудие, которое эллины изображают слепым, имеет право переоблачиться, чтобы узнать правду прежде, чем судить…». Этот замысел, сказал Юлиан, возник у него уже давно. Не водит ли он дружбы с какой-нибудь христианской семьей здесь, в столице? После некоторого колебания Эвгемер признался, что у него есть здесь родственники со стороны отца – некая вдова-ткачиха по имени Харитина. Сын ее