Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

учился в духовной школе. Время от времени он заходил к ним… Юлиан обрадовался: такая семья ему и нужен. Эти простые люди не заподозрят, кого они приютят на ночь… Африканец запротестовал: «Целую ночь в чужом доме, август?!». Юлиан посмотрел на него с улыбкой. Но им предстоит пройти по многолюдным улицам, заметил слуга. Семья эта жила в квартале бедноты за ипподромом. Они дождутся темноты, ответил Юлиан. Нужно было еще раздобыть вещи необходимые для переодевания: глазную повязку, какую носят те, кто лишился глаза по приговору суда, старый плащ, котомку и поношенные сандалии. Эвгемер представит его родственникам как своего друга-христианина, покаранного язычниками за то, что он разбил статую какого-то их божества… Он якобы нес письма от епископства Палестины в епископство Кесарии и решил не останавливаться на постоялом дворе, чтобы никто о том не проведал…

Африканец не отводил от Юлиана обеспокоенного взгляда. «Это слишком опасное дело, август…», – тихо сказал он. «Если не возражаешь, можем дать вдове десять серебряных солидов за ночлег…», – ответил Юлиан. Эвгемер решительно отверг предложение: если вдова согласится приютить его, то денег за это не возьмет, – он хорошо знал Хариту. К тому же Эвгемеру она кое-чем обязана: он дал ей в долг небольшую сумму для покупки ткацкого станка…

Когда стемнело, Эвгемер явился к Юлиану со всеми предметами, необходимыми для переодевания, и тот немедленно изменил свою внешность, словно был привыкшим к изменению своей внешности мимом. Африканец оценил это превращение: повязка на правом глазу, несколько мазков по лицу жженным лавровым листом, благодаря чему оно стало выглядеть измученным, потертый плащ, котомка и старые сандалии: Юлиан ничем не отличался от фанатичных галилеян, доставлявших тайком письма из отделенных епископств, готовых претерпеть мучения, чтобы не рассказать ничего об их содержании… Из дворца они вышли, не привлекая к себе любопытных взглядов, поскольку люди с жалкой внешностью, которую имел теперь Юлиан, встречались во дворцовых переходах с тех пор, как там обосновался император демократических убеждений….

Люди уже разошлись по домам. На перекрестках зажгли фонари. Некоторое время они любовались белоснежной колоннадой с привезенным несколько недель назад из Александрии обелиском над водами нового порта. С крытой улицы сапожников до слуха доносились еще ритмические удары по колодкам. Эвгемер зажег факел, потому что стало уже совсем темно. Вода журчала в фонтанах. Внезапно послышалось пение псалмов. Юлиан раздраженно ускорил шаг: хоронили какого-то галилеянина. С тех пор, как он запретил их похоронные процессии в дневное время (плач и рыдания вызывали у него отвращение), похороны христиан происходили перед полуночью. Показалась огромная бронзовая Платейская колонна из трех переплетающихся змей над ипподромом. Позади ипподрома, за огромным открытым пространством, где мимы и фокусники показывали свое искусство, виднелись редкие деревянные домишки. При переходе через это пустынное пространство факел африканца мог привлечь к ним внимание злодеев. «Я взял с собой меч, август…», – сказал Эвгемер. «И я тоже», – ответил Юлиан. Они посмеялись над своей предусмотрительностью.

Эвгемер остановился у домика, окруженного двориком, и постучался в дверь. Ответа не последовало. Он постучал сильнее. Затем еще раз. Наконец, женский голос спросил, кто это. Африканец назвал свое имя. На пороге появилась высокая женщина со светильником в форме креста. Это была вдова Харитина. При свете светильника просматривалось худое лицо с живыми глазами, пытавшимися разглядеть их во тьме. Они поздоровались. Женщина радушно провела их внутрь. Ритмичные удары ткацкого станка внезапно прервались. Юлиан оказался в просторной комнате с тростниковым потолком и скудной убогой мебелью. Над низким ложем висело распятие. Эвгемер представил вдове своего друга и рассказал о цели прихода. Женщина пригласила их сесть. «Христос направляет стопы путника во тьме…», – сказала она ласково. Место для ночлега найдется. Юлиан почувствовал, словно в груди у него потеплело: вежливость и радушие вдовы поразили его. Харитина позвала по имени дочерей и представила им гостя. Юлиан восхищался девочками: они были послушными и помогали матери, работая за станками. Сын Харитины работал на ипподроме максиларием*, чтобы иметь возможность ходить вечером в церковную школу: ему очень хотелось стать священником… Вскоре старшая дочь стала накрывать на стол. Эвгемер сослался на то, что у него дела во дворце, и поднялся, чтобы уйти, желая оставить Юлиана одного. Завязавшийся с вдовой разговор о вымышленном путешествии из Палестины привел этого убежденного язычника в замешательство: неужели август мог притворяться так умело? Догадавшись о его мыслях, Юлиан весело глянул на африканца, словно призывая его не беспокоиться: мораль митраиста освящала любые средства, годные для достижения цели… Младшая дочь поставила перед гостем таз с теплой водой, чтобы помыть ему усталые ноги… Вдова то и дело спрашивала о жизни христиан в Палестине, где у нее было много родственников. Посчастливилось ли им оказаться под властью хорошего префекта или же, как другие ее родственники в Александрии, они подвергались преследованиям? Юлиан отвечал обнадеживающе.

Едва они собрались сесть за стол, раздался условный стук в дверь – три удара. Младшая дочь поспешила к двери. Вошедший юноша с первым пушком на лице выглядел точь-в-точь, как мать. Вдова поцеловала сына и представила его гостю. Юноша почтительно поздоровался. В руках у него был ворох небольших свитков: он вернулся из церковной школы. Все уселись за стол. Старшая дочь принесла миску с овсяным супом и соленую рыбу. Некоторое время все сидели неподвижно, устремив взгляд на распятие. Юноша стал читать «Отче наш», Юлиан последовал за ним. Перекрестились. Вдова Харитина обратилась к гостю: «Добро пожаловать в наш дом, брат во Христе. Ешь и пей. Все, что у нас есть, – от милости Божьей…». Через открытое окно со двора доносился запах душистых трав. Вдова Харита рассказывала о жизни в столице, которая изо дня на день становилась все трудней… В последнее время август запретил им хоронить покойников днем. Постепенно он лишает христиан высоких должностей, облагает приходы высокими пошлинами… Констанций покровительствовал арианам. Все ожидали, что Юлиан, который, как говорят, настрадался из-за двоюродного брата, обратится к православным. Она и ее дети были среди тех, кто вышел на стены приветствовать прибытие Юлиана… Кто бы мог подумать, что внутри него скрывается столь фанатичный язычник?… Он разрешил снова открывать древние храмы. Наказывает христиан, взявших старые мраморы. Позволил жертвоприношения… Подумать только: ведь его мать и все родственники были христианами! О, их ожидают еще более страшные дни – как во времена Диоклетиана… Харитина перекрестилась: да просветит его Бог и образумит… Говорят, в юности Юлиан был благочестивым христианином, но учителя сделали его язычником… Семья ее премного настрадалась: муж служил легионером и погиб на Востоке.