Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

кодекса Феодосия. Однако другие императоры (как верно отмечает Биде) поступали так с целью сделать своих представителей орудиями удовлетворения своих личных потребностей, тогда как Юлиан поступал так с целью культурного развития городов. Он прилагал все усилия, чтобы напомнить городам со славным историческим прошлом об их былом блеске и тем самым побудить их воскресить это прошлое. Среди его корреспонденции находится множество похожих по содержанию писем, адресованных Афинам, Коринфу, Спарте, Александрии, Антиохии и другим городам. Хронисты эпохи Флавиев зачастую прославляли стремление Константина Великого и его сыновей основывать новые города, давая им стереотипные имена «Констанция» или «Константина», тогда как в действительности они только изменяли названия уже существовавших городов. Юлиан слишком чтил прошлое, чтобы увековечить свое имя столь неблагочестивым образом. Как известно, единственным основанным им городом был Басилинополь в Вифинии, увековечивший память его матери. А потому, выражая в свою очередь признательность за уважение Юлианом их самостоятельности, города высекали на общественных зданиях и памятниках слова благодарности, дошедшие до нас через века…

Как и во всех областях общественной жизни, так и в сфере коммуникаций немногие ради собственного удобства эксплуатировали тяжкий труд многих, превращаясь тем самым в их мучителей. Еще со времен Диоклетиана привилегированный класс – члены императорской семьи, высшие чиновники со своим штатом, гонцы со своими сопровождающими под предлогом, что они обязаны передвигаться по территории государства как можно быстрее, страшно злоупотребляли средствами государственных коммуникаций. В особенности гонцы, бывшие «глазами и ушами императора», желавшие выведать, что говорили путешественники на станциях и постоялых дворах, превращались в настоящих мучителей. Ситуация стала невыносимой, когда в разряд привилегированных путешественников были включены (в годы правления Констанция) клирики под предлогом, что они не должны были опаздывать на синоды. В результате население, проживавшее близ больших дорог, подвергались страшной эксплуатации, обязанное содержать дороги в порядке и снабжать станции транспортными животными и кормом для них. Дело дошло до того, что часто у крестьянина отнимали рабочую скотину для государственных повозок… Правда, Констанций попытался исправить это ужасное положение, однако всемогущая бюрократия всегда находила возможность замедлить приведение соответствующих указов в действие. Юлиан разрубил этот Гордиев узел. Он сразу ограничил число гонцов до семнадцати, которые должны были доставлять его указы, а не заниматься слежкой за гражданами. Гонцы были лишены сопровождающих, составлявших их охрану. Клирикам Юлиан запретил путешествовать на государственных повозках. За исключением префекта претория, все прочие государственные служащие должны были пользоваться обычными средствами передвижения. (Несколько позднее Юлиан позволил совершать двенадцать поездок в год приходским священникам, а также по две-три администраторам, чтобы те могли посылать в центр спешные донесения.) Естественно, наряду с другими, права на бесплатные поездки лишился и министр полиции. Нарушителям Юлиан пригрозил принятием суровых мер. Юлиан запретил перевозить на повозках крупные количества мрамора для украшения домов, определил расстояния между станциями, возложил на префектов контроль за начальниками станций и ревизорами, обязанными поставлять коммуникационные средства. Наконец, подробными распоряжениями Юлиан урегулировал содержание дорог и станций. Ограничительные меры вынудили чиновников, привыкших путешествовать с удобствами, покупать или нанимать повозки. Как всегда восторженный Либаний подчеркивает значимость этих достижений. У крестьян было теперь время пасти скот. Раньше для того, чтобы упрячь в повозку лошадей, нужно было двадцать человек, поскольку лошади падали с ног от усталости. Теперь же от безделья лошади стали норовистыми. Если даже принять во внимание, что Либаний мог слишком хвалить своего ученика, нельзя сомневаться в объективности Григория Назианзина, признававшего за своим противником право гордиться реорганизацией системы коммуникаций…

Чувство справедливости было в высшей степени свойственно Юлиану, еще в ранней юности испытавшему горечь несправедливости. В своем стремлении к справедливости, отождествляя себя с идеальным судьей, он зачастую рассматривал важные дела в Галлии. Подобно многим римским императорам, той же тактики придерживался Юлиан и взойдя на престол. В скромно украшенном дворце зачастую слышали взрывы гнева Юлиана, когда тот сталкивался с явной несправедливостью и обманом. Потому Григорий Назианзин и обвинял Юлиана, что ему недостает хладнокровия судьи, «поскольку сам он, казалось, страдал от несправедливости, за которую судил». Тем не менее, Аммиан Марцеллин особенно хвалит Юлиана за то, что «со всем жаром души своей проявлял он свое исключительное природное дарование, чтобы каждому воздать по справедливости, воспрепятствовать обману, покарать за злоупотребления». Может быть, порой Юлиан слишком углублялся в частную жизнь подсудимого, когда получал ошибочные сведения о его религиозных убеждениях, однако решения его всегда были объективны и справедливы. Зная о присущей ему слабости, заключавшейся в потере хладнокровия (ставшая особо чувствительной из-за пережитых несправедливостей душа побуждала его отождествлять себя с пострадавшим), Юлиан просил префектов и судейских коллег напоминать ему об этом и часто благодарил их по этому случаю. Аммиан Марцеллин рассказывает, что, когда адвокаты слишком громко аплодировали ему за то, что он вынес решение, руководствуясь законами логики, Юлиан живо ответил им: «Похвала ваша была бы мне приятна и даже лестна, если бы вы столь же ревностно призывали меня к порядку в случае, если бы я сделал нечто достойное осуждения…». Юлиан стремился активизировать суды и пересмотреть законодательство. «Закон – дитя справедливости», – говорит он в трактате «О царской власти». Поэтому он привлекал к ответственности спорщиков, если те проволочками затягивали разбирательство, и налагал тяжелый штраф на тех, кто соглашался на отсрочку продолжительностью более тридцати дней. Чтобы избавить префектов от чрезмерной занятости судебными делами, Юлиан позволил им поручать менее важные дела частным судьям. Законодательство было чудовищным по причине существования различных противоречащих друг другу положений, и потому некоторые законы были упразднены за ненадобностью, а другие заменены новыми (в особенности в области гражданского права), временно упорядочивавшими отдельные вопросы. Юлиан возвращал силу старым законам и обычаям и проводил кодификацию законов, которыми должны были руководствоваться суды.

* * * * *

Однажды Юлиана сильно развлекло появление в суде одного из тех гонцов, которых он удалил из дворца. Гонец явился в парадном облачении – с серебряным поясом, расшитыми наплечниками, в пурпурных сапожках. Судившаяся с ним женщина стала возмущаться, говоря, что своим внушительным видом бывший гонец пытается повлиять на судей, чтобы те вынесли решение в его пользу. Юлиан успокоил ее: «Не бойся, женщина. Этот человек подвязал свое платье поясом, чтобы легче пройти через грязь…». И, улыбнувшись, Юлиан вышел из зала.

Погожий день в конце весны делал его настроение еще более радостным. В трапезной его ожидали приглашенные на скромный обед Максим, Приск, Фемистий, Меморий и только что прибывший из Афин Гимерий. Когда Юлиан рассказал им о деле гонца, те, сочтя своим долгом разделить веселое настроение императора,