Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

плоды? Это постоянно подчеркивают в своих восторженных донесениях префекты на его территории. Его самого во время поездок поражает резкое улучшение, наступившее в общественных делах. Городской Совет Антиохии насчитывает уже двести членов. Городская казна полна. Сборщики налогов стали сознательными и трудолюбивыми. Местные сенаты заседают регулярно. В обращении нет больше монет с недостающим весом. Христианские приходы безропотно платят налоги. Основные дорожные артерии приведены в порядок. Государственные повозки на них больше не перевозят привилегированных лиц. На станциях путешественников ждут теперь свежие лошади. Судьи исправно исполняют свои обязанности. Оживился торговый обмен. Даже обострения, вызванные в первые месяцы указом о храмовом имуществе, стали сглаживаться. У граждан появилось ощущение, будто некий чародей прикоснулся волшебной палочкой к умирающему телу империи и вернул его к жизни… Правитель Востока нежно посмотрел на императора, словно выражая взглядом восторг. Лицо Юлиана сияло удовлетворением от вестей Саллюстия, поскольку он знал, сколь осторожным был в хвалебных речах его друг. «Волшебная палочка – это твой дух, Юлиан, – продолжал Саллюстий, – а потому не теряй веры в самого себя. В одном из своих писем из Галлии ты очень правильно писал: «Разуму не нужны уши, чтобы понимать, а богу не нужен голос, чтобы учить нас: без всяких ощущений разум наш общается с высшим существом…». Стало быть, ты – «сосуд избранный» бога, который чрез тебя осуществляет волю свою…».

Юлиан прижал руку друга к своей груди. Из-за волнения голос его звучал тише. Он сказал, что имеет сильную потребность в том, чтобы Саллюстий находился рядом, давая свои превосходные советы, как некогда в Галлии. Новые меры, которые он намеревался предпринять для утверждения язычества, должны оказать решающее воздействие на его преобразования. Юлиан назначил Саллюстия префектом претория, чтобы тот находился рядом с ним, в столице… Правителем Востока император назначал на смену Саллюстию своего дядю Юлиана, потому что ради него тот снова примкнул к язычеству. Саллюстий поблагодарил Юлиана за доверие, которое он продолжал оказывать ему. С некоторым беспокойством он спросил, что это за «новые меры» решил принять Юлиан для утверждения язычества. Тогда, придя в себя уже окончательно, Юлиан с особым красноречием принялся излагать новому префекту претория свои аргументы. Пришла пора действовать «вглубь» – на сознание граждан. Нужно стереть последний след христианского государства его дяди и двоюродного брата – знак креста, начертанный на знаменах и щитах, который он уже упразднил на монетах…

Кроме того, Юлиан обдумывал меры, которые следует принять в области образования. Неужели совместимо со здравым рассудком, что галилеяне с одной стороны учатся у древних греческих писателей, а с другой злоумышляют против их религии? Поэтому нужно устранить это противоречие, запретив христианским учителям комментировать шедевры эллинской словесности. Они недостойны питаться за счет эллинского духа, если презирают в то же время его верования. Все христианские учителя эллинской словесности – хитрецы, воры, шарлатаны… Отныне и впредь каждый, кто желает обучать эллинской мудрости, должен исповедовать ее веру. Разве Гомер, Гесиод, Демосфен, Фукидид, Исократ, Лисий не утверждают, что боги – наставники во всяком учении? Стало быть, абсурдно, что произведения этих писателей преподают и комментируют люди, презирающие их богов… Пусть они отправляются в церкви и комментируют там писания Матфея и Луки… Август раздраженно пожал плечами. Взор его пылал. Он не требует, – продолжил Юлиан, – от тех, кто обучает молодежь, изменить свои убеждения, он предоставлял им право выбора: либо они прекратят обучать тому, во что не верят, либо, если желают продолжать быть учителями, пусть заявят, что верят в то, чему они учат, – в древних богов…

Саллюстий слушал, как август с таким жаром развивает свою мысль, и улыбка появилась на его благородном лице. В какой-то миг он положил руку на плечо Юлиану. Он замыслил меру честную и разумную, сказал Саллюстий. Однако эта безопасная на первый взгляд мера таила в себе смертельный удар по христианской церкви… Юлиан с радостью согласился: полумеры до сих пор ни к чему не привели – пора открыто объявить войну коварным галилеянам. Поскольку боги даровали им свободу выбора и каждый мог придерживаться той религии, в которую верил, будет честно, если все проявят последовательность и на деле… Префект претория с нежностью посмотрел на бородку императора, словно перед ним был его сын, и добавил: «Ты обратил внимание, что я сказал, Юлиан? Ты наносишь смертельный удар христианской церкви. Удалив христианских учителей, ты оставляешь христианских учеников, чтобы они оказались готовы к перемене веры. Воистину, мера твоя хитроумна…».

Засмеявшись гомерическим смехом, Юлиан с такой же нежностью обнял друга. Он так рад, сказал Юлиан, что Саллюстий снова с ним, что он может получать его мудрые советы. Он так глубоко вникал в его замыслы. Они были словно родственные души. Разве не преступно закрывать лучший путь для юношей, которые еще не знают, к чему нужно стремиться? Иными словами, он заставляет их следовать традициям предков без свободы выбора. Конечно, он мог бы возразить (поскольку Саллюстий понимал смысл его меры), что столь же справедливо лечить юношей (словно умалишенных) вопреки их воле. Во всяком случае, по его мнению, глупцов лучше учить, чем наказывать… Прежде, чем расстаться, они заключили друг друга в объятия, решив продолжить разговор за обедом…

С того дня начальник канцелярии Нимфедиан, брат теурга Максима, стал приносить августу донесения от наместников с вдохновляющими комментариями относительно внедрения его мер в провинции. Кельс из Киликии, Претекстий из Ахайи, Белей из Аравии, друзья императора Евхерий, Мамертий, Анатолий, Аэций из своих областей, а затем и новоназначенный правителем Востока его дядя Юлий Юлиан безоговорочно выражали восторг по поводу преобразований. Юлиан видел, что его мечта об империи с прекрасными законами становится действительностью. Это не было ни обманом чувств, ни лестью: ему удалось совершить чудо. Паралитик, доставшийся ему в наследие от Констанция, стоял теперь на ногах и сам творил свое будущее! Период благоденствия после стольких бедствий возвел Юлиана на пьедестал более высокий, чем пьедестал для обычного человека. Казалось, что судьба хранит для него только удачи. Весь римский мир повиновался ему. Особенно красноречиво на значимость Юлиана указывает факт, что с того дня, когда он стал императором, ни одного восстания не произошло внутри государства, никто из варваров не дерзнул нарушить границы. «Исчез дух клеветы и продажности, столь характерный для предыдущего правления, и это вызывало у народа еще более восторга новой властью», – утверждает столь скупой на похвалы Аммиан Марцеллин. Однако позор поражения при Амиде, оставленный Констанцием в наследство вместе с императорской властью, мучил Юлиана, слова незаживающая рана. И потому он старался,