Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

тем, что с древности верующим запрещалось часто посещать храмы, разгневанный август напомнил о своем указе, который велел собирать верующих в принудительном порядке и выступать перед ними с проповедями. Потому Юлиан отрешил жреца от должности.

Дурное настроение императора еще более усилило письмо, полученное из Антиохии от дяди Юлиана. Правитель Востока предоставил весьма живое описание жизни в этой многолюдной столице. Он стал ненавистен галилеянам из-за того, что подвергал их преследованиям, закрывал церкви и отнимал статуи, которые те похитили из храмов. Верхом их дерзости стал поступок некоего Лаврака, приславшего ему очень оскорбительное письмо. Поэтому наместник просил у племянника позволения предать его пыткам. Подавив в себе возмущение действиями христиан, Юлиан сумел в ответе брату своей матери дать ему урок незлобивости и умеренности: «Как стрелы не могут ни пронзить толстых и мощных стен, чтобы повергнуть их, ни вонзится в них, но с еще большей силой отлетают к тем, кто мечет их, так и всякая неправедная клевета, ругань и брань, обращенная против честного человека, совершенно не вредит ему, но возвращаясь к тому, кто извергает их…».

Гнев и печаль переполнили душу его, когда он покинул этот безвольный город. Он стал подозревать, что в этом путешествии по Малой Азии ему суждено испытать горечь крушения надежд… Как путник стремится найти в пустыне благодатную тень, так и Юлиан жаждал встретить родственную душу, которая даст отдохновение его душе. Такую душу он встретил в городе Тиане в лице философа Аристоксена. Юлиан испытывал огромное желание поговорить с этим самым что ни на есть искренним язычником. Узнав, что тот находится неподалеку от пути его следования, император отправил ему письмо с просьбой прибыть к нему, хотя раньше они никогда не встречались. «Приезжай ко мне в Тиану, ради Зевса, покровителя дружбы, дабы смог я увидеть, наконец, подлинного эллина среди каппадокийцев, потому что теперь я вижу только людей, которые не желают приносить жертвы, а также немногих таковых, которые желают, но не знают, как это делается».

Если знакомство с Аристоксеном взбодрило Юлиана, то встреча с Кельсом вообще окрылила. Вечный студент, которого он недавно назначил префектом Киликии (как и обещал, отправляя Орибасия в Грецию), поспешил встретить Юлиан у врат Тарса. Они заключили друг друга в объятия, а затем Юлиан взял друга к себе на колесницу. На протяжении всего пути старый афинский кутила, принимавший некогда Юлиан в своем дворце в те счастливые времена, когда тот прибыл учиться в город Паллады, без устали рассказывал о положении дел в его провинции. И, действительно, Юлиан то и дело удивлялся, когда они въехали в этот необычайно развитый торговый город. Статуи на перекрестках и небольшие алтари в рощах (покрытые цветами, которые оставляли прохожие) придавали родине апостола Павла вид настоящей языческой столицы. Народ славил в лице Юлиана друга бедных, мудрого и воздержанного императора, который вершил суд по справедливости и жил, как и его легионеры. Юлиан присутствовал при исполнении обряда у «священного древа». Городской жрец Бакхий, хранивший у себя дома статую Артемиды со времен Диоклетиана, украсил ее и устроил за свой счет моление с жертвоприношениями и угощением для народа, во время которого произнес хвалебную речь многобожию. Это было так непохоже на нечестивый Пессинунт и ленивую Анкиру! Покидая этот город на реке Кидне, Юлиан задавался вопросом, как этому неисправимому кутиле, не имевшему особо тесных связей с духовной жизнью, удалось то, в чем потерпели неудачу многие ученые сподвижники? Может быть, он совершил ошибку, избрав своими соратниками в деле преобразований людей духовной жизни, тогда как нужно было опираться на людей действия?

Теперь, когда его повозка двигалась, легко покачиваясь, по тенистым ущельям Каппадокии, среди дубрав, а слух его ловил гул водопадов Кедра, в памяти Юлиана снова возникли картины из другой его поездки, когда он двадцать лет назад направлялся вместе со своим братом в ссылку в Макелл. Вспоминая теперь о тех пяти годах своей угнетенной юности, проведенных во дворце-темнице, Юлиан признал, что именно там сформировался в основном его дух, что именно там он осознал впервые свои непроизвольно проявившиеся наклонности и сумел подавить в себе дурные порывы. Каким блаженством было совершать в одиночестве прогулки, произнося при этом монологи. Совершать волшебное путешествие внутрь самого себя. Восторженно смотреть часами в слепящие очи царя Гелиоса, словно отождествляя себя с ним, или неподвижно созерцать, как Геката рассыпает во вселенной свое сияние в тиши ночной… В библиотеке он утолял жажду своей души родниковой водой древней словесности, после занудных всенощных в часовне вместе со своими соглядатаями, иссушавшими эту свежесть. О, какое великое достижение было спасаться от их присмотра, чтобы упражнять мысль свою за чтением трудов Платона, Аристотеля, Плутарха, Ямвлиха, Плотина.

День уже угасал в далеких ледяных сумерках, когда повозка подъехала к крепости. Собаки за высокой оградой задыхались от неистового лая, услыхав шум, поднятый легионерами. Императорская беседка, в которой отдыхали когда-то его предки во время охоты, была пуста. Внезапно Юлиан подумал, что посещение мест своего старого затворничества могло вызвать печальные воспоминания, а ему нужны были оптимизм и вдохновение. А потому он решил продолжить путь, оставляя свою печальную юность погребенной навек на кладбище Макелла, стремясь как можно быстрее приехать в Антиохию. Разве мог он представить себе, что направляется в логово самых неприкаянных христиан…

Антиохия была самым роскошным из городов Востока. Основал ее Селевк Никатор в честь своей победы в битве при Ипсе в 330 году до н.э. Расположенный на южном берегу реки Оронта город, казалось, лениво лежал у подножья гор Амана и Касия. Чтобы объехать окружавшие город «грозные», как пишет хронограф Малала, крепостные стены, нужно было затратить пять часов. Вскоре после своего основания город превратился в важный торговый и культурный центр и какое-то время даже соперничал с Римом и Александрией. Цезарь, Октавиан Август, Антоний и другие выдающиеся римляне украсили столицу Сирии с полумиллионным населением великолепными памятниками и общественными зданиями. Пестрая толпа горожан, состоящая из представителей множества народов, исповедовавших всевозможные религии, двигалась по широким улицам, перекресткам, просторным площадям и живописным переулкам, заполняла театры, ипподром, палестры, болтала на рынках, в термах и у фонтанов, у струй ключевой воды среди цветников, у алтарей и статуй, а ночью отблески горящих светильников вдоль протяженного проспекта с четверной колоннадой (образующей как бы три улицы – центральную для проезда тяжелых повозок и две другие – для пешеходов, всадников и легких повозок) и журчание проточной воды создавали атмосферу сладострастия и фантасмагории. Воспевая родной город, Либаний пишет: «Свет солнца сменялся