Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

часть. Кроме того, сенаторов, экономическое положение которых было не блестяще, он заменил лицами, способными нести тяготы общественных дел. Чтобы не допустить спекуляции, особым распоряжением он установил максимально допустимые цены. Тем не менее, принятые им меры считают отрывочными и неоправданными: Юлиан нанес ущерб мелким торговцам, не улучшим при том ситуации. Наконец, из Гиераполя, Халкиды и других мест он доставил триста тысяч килограмм пшеницы, а затем еще пять тысяч, затем еще семь тысяч и еще десять тысяч из Египта. Это зерно он продал по низким ценам. Однако ловкачи, успевшие скупить зерно в больших количествах, установили свою монополию, наживаясь на спекуляции. В гневе на городские должностные лица, не поставившие его в известность об ухищрениях на рынке, Юлиан удалил их из своего окружения. Понадобилось посредничество Либания, чтобы примирить его с сенатом. Своим аскетизмом Юлиан первым подавал пример умеренности. Однако антиохийские прожигатели жизни не нуждались в уроках нравственной философии: им нужен был не кусок хлеба, а изобилие дичи и рыбы. При этом, учитывая лишения горожан, дорогие жертвоприношения богам множества быков и птицы (Юлиан устраивал их в общественных местах, в окружении благочестивых лиц и священных блудниц) выглядели вызывающе. Злые языки говорили, что, чем больше продлится его правление, тем больше угрожает опасность исчезновения некоторых видов животных… Эти расточительные проявления благочестия императора легионеры дополняли отвратительные пирушками: они поедали щедрые остатки жертвенного мяса и напилась до бесчувствия, так что горожанам приходилось переносить их на своих плечах из храмов в казармы… Всякую допустимую меру превосходили прежде всего пентулаты и кельты – старые товарищи Юлиана по восстанию в Лютеции, последовавшие за своим императором на Восток. Можно сказать, как отмечает Биде, что «боги и солдаты были единственными потребителями мяса в Антиохии». Они ненасытно вопили: «Всего вдоволь, все даром!». Так образом, Юлиан, который чистосердечно пытался облегчить положение антиохийцев, начал становиться непопулярным в народе, как и его брат, совершивший здесь столько убийств. В его адрес все чаще отпускали язвительные насмешки. Обидные клички императора передавали из уст в уста. Он подвергался ядовитым укусам и со стороны язычников, и со стороны христиан. Его называли «обезьяной», «человечком с козлиной бородкой». Этот сарказм очень больно ранил чувствительного Юлиана. Тем не менее, подавляя в себе чувство горечи, он пытался быть незлопамятным по отношению к своим обидчикам.

Однажды, когда Юлиан приносил, как обычно, жертву на склоне лесистого Касия, слушая щебет птиц на заре, какой-то человек средних лет бросился перед ним на колени и принялся молить о прощении. Императору сказали, что это был глава городского совета Гиераполя Феодор. Несколько месяцев назад, провожая вместе с городскими старейшинами проезжавшего через их город Констанция, который направлялся во Фракию на войну с Юлианом, Феодор, уверенный в победе Констанция, со слезами на глазах просил Констанция прислать им голову бунтовщика Юлиана, «чтобы снова видеть зрелище, подобное тому, когда была срублена голова бунтовщика Магненция». Юлиан ответил на его мольбы: «Просьба твоя достигла тогда моего слуха с разных сторон. Возвращайся домой и не сомневайся в милосердии своего императора. Из благоразумия он желает уменьшить число своих врагов, по складу своего характера любит делать их друзьями…».

Там же Юлиан получил письмо из Египта, в котором сообщалось, что после долгих стараний удалось найти быка Аписа, а это было предвестием богатого урожая всякого рода благ. Но и в маловерной Антиохии начали видеть благие предзнаменования императору. Либаний сообщает, как пойманного в заводях Оронта лебедя посвятили Зевсу. Живя на священном участке бога и лишенная свободы, птица постепенно разучилась летать, но только плавала в ручье или ходила по земле, не пользуясь крыльями. И вот, во время какого-то обряда, когда огонь приближался к алтарю, лебедь вдруг взмахнул крыльями, сделал три круга в воздухе над храмом и улетел на восток. Верующие, помня, что Зевс, влюбившись в Леду, превратился в эту благородную птицу, решили, что Зевс отправился на восток, чтобы приготовить там для императора великую победу над персами. Однако, несмотря на все благоприятные предзнаменования, ободрявшие Юлиана в его печали, вид храмов приводил его во гнев. Верующих было мало, и к тому же они вели себя неподобающе, прославляя Юлиана сразу же при его появлении. Раздраженный этим отсутствием благочестия, Юлиан говорил: «Если бы я приходил в театр, вы могли бы встречать меня рукоплесканиями, но когда я появляюсь в храме ваши рукоплескания должны быть обращены к богам…».

Взаимная неприязнь между императором и антиохийцами (особенно христианами) внезапно едва ли не переросла во враждебность из-за пожара храма Аполлона в пригороде Антиохии Дафне. Эта живописная долина, название которой было связано с расцветом славного города (тогда он назывался «Антиохия близ Дафны»), была посвящена Селевком Первым богам-покровителям царей. Только цари имели право назначать жрецов в здешний храм. Расцвет Дафны продолжался до римских времен. В здешнем дворце останавливались императоры во время посещений столицы Сирии. В пригороде, носившем имя прекрасной нимфы, антиохийцы устраивали олимпийские игры до IV века н.э. Несомненно, что эта тенистая долина, добраться до которой можно было по протяженной северной дороге, усаженной деревьями, с фонтанами и роскошными виллами с садами, была в своем роде неповторима, если учесть, что Юлиан (в одном из писем к Либанию) пишет, что она прекраснее Темпы, Пелиона, Оссы и вершин Олимпа. В описании великого ритора, который тоже был очарован этой долиной, сказано, что здесь были огромные скалы, сверкавшие, отражая блеск соседнего водопада, а в священной роще Аполлона среди стройных кипарисов сияли белизной мраморные строения храма, стадиона и театра. Пение птиц в сочетании с пьянящими запахами и шелестом деревьев создавало неповторимую атмосферу любвеобилия, «достойную Афродиты и ее божественного стрелка», как пишет охваченный сладостным восторгом софист. В роще было много посетителей. В храме стояла статуя Аполлона из слоновой кости работы афинского скульптора Бриаксида, представлявшая бога: он стоял в полный рост, в позе полной движения, с лирой в руках, а глаза его сияли, глядя на два гиацинта. Среди шума небольшой речки, воды которой катились по обе стороны перистиля, слух молящегося ловил пророческие слова. Говорят, что этот источник предсказывал будущее столь безошибочно, что Адриан, получивший здесь предсказание о своем восшествии на престол, велел впоследствии завалить его устье тяжелыми камнями, чтобы никто больше не воспользовался здешними пророчествами.

Эта знаменитая пригородная местность пришла в полное запустение в годы правления Констанция: гонитель язычников окончательно закрыл здешний храм. В свою очередь Галл довершил разрушение, пристроив к фасаду храма часовню, в которой хранились останки епископа-мученика Вавилы, казненного в годы гонений Деция. Задумав