Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

Юлиан давал тем самым выход своим чувствам, однако наиболее прозорливые из его окружения понимали, что император сражается с тенями. Так, в гневе против христиан, после «Пира или Сатурналий» Юлиан написал трактат «Против галилеян». По примеру яростного противника христианства того времени Кельса, аргументы которого против новой религии, изложенные в его «Истинном слове», смог опровергнуть только талант Оригена, Юлиан пытался доказать, что учение противоборствующей религии представляет собой неуклюжий и неубедительный синтез старых верований, что христианская религия содержит самое худшее, что было в иудейской и эллинской религиях. Он противопоставляет самобытность иудаизма в простоте Библии противоречивым лжепророчествам! И в итоге снова приходит к прославлению эллинского духа и многобожия. Сколь скромным и результативным врачевателем считает Юлиан сына Зевса Асклепия в сравнении с магом Христом (утверждая, что образ этот – мифологический) и его лжедостижениями. Это произведение по мнению многих (в том числе даже христианских богословов) было написано с необычайно сильной аргументацией, поколебавшей веру многих образованных христиан. Язычники назвали его «твердыней многобожия». И сторонники и противники считали былого «чтеца» в Макелле глубоким знатоком Святого Письма. Напуганная вредом, которое причинило ее верующим это опасное произведение, церковь сразу же после смерти императора поспешила уничтожить все его списки. Поэтому, все, что нам известно о нем, это выдержки, содержащиеся в опровергающем его сочинении Кирилла Александрийского – единственного из христиан, осмелившегося выступить против него. До сих пор противники христианства в своих выпадах против него словно используют отголоски произведения «Против галилеян».

Давая психологическую характеристику Юлиану, вряд ли будет ошибкой сказать, что его страстная борьба с христианами достигла такого накала, что (на какое-то время) он даже пренебрег подготовкой к войне с Персией. Стремясь в своей одинокой борьбе создать себе фанатичных сторонников, ненавидящих христианство, он стал выказывать все больше благоволения иудеям, прощая различные их ошибки и способствуя распространению иудаизма в Палестине. Показательны своей приязнью к евреям мысли Юлиана относительно иудеев и их религии в письмах к первосвященнику Феодору, в которых император выражает свою терпимость к их единому богу. (Признавая, что бог этот «угрюм» и «суров» в сравнении с радостными богами Олимпа, Юлиан признает, что он символизирует «родоначальника», поглощенного заботами о благе своего народа.) Юлиан восхищается евреями за их непреклонность в традициях и фанатизм в исполнении своих религиозных обязанностей (в отличие от «безразличных» язычников), придя в конечном итоге к выводу, что, за исключением единобожия, «все прочее одинаково у язычников и иудеев – храмы, древние святилища, жертвенники, обряды очищения, верования». Поэтому нет ничего удивительно в том, что, когда пришло время покинуть Антиохию, несмотря на множество других забот, Юлиан возложил на себя еще и хлопоты по восстановлению Иерусалимского храма, последнее разрушение которого (вместе со всей столицей) произошло после осады Иерусалима Титом в 70 году н.э. Некоторые предполагают также, что желание Юлиана восстановить Иерусалимский храм (кроме эмоциональной потребности привлечь на свою сторону непримиримых врагов христиан) объясняется также скрытым желанием опровергнуть утверждения Библии и Христа, предсказавших, что храм навеки пребудет в развалинах. Вполне возможно. Все противоречивые друг другу стремления, которые могли способствовать достижению главной цели, уживались в душе этого митраиста. Поэтому, выполняя данное в начале года обещание иудеям обеспечить их проживание на родине и восстановить их храм, Юлиан велел своему старому другу Алипию, уже испытанному в управлении Британией, осуществлять надзор за строительными работами, оплачиваемыми из государственной казны. Вполне естественно, что живущие в диаспоре евреи восприняли это решение с нескрываемой радостью. Охваченные восторгом они видели в Юлиане своего избавителя, «сосуд избранный» своего бога, который положит конец страданиям его народа. Как всегда фанатичные и гордые своей верой, они считали восстановление храма делом национальной важности. А потому иудеи стали активно оказывать поддержку своему благодетелю во всех областях. Они предоставляли деньги, собранные в храмовых сокровищницах, делали общие пожертвования, их женщины продавали свои украшения. День, когда звон лопаты впервые раздался над обагренной кровью землей Иерусалима, стал великим праздником, который иудеи отметили славословиями своему богу и благими пожеланиями августу в связи с возрождением преследуемого племени. Разве могли они представить себе, что разгневанный этим Иегова продлит их изгнание еще на целых шестнадцать веков? Внезапно, в одно из холодных утр страшное землетрясение разрушило все города на побережье Финикии и Палестины, повергнув в развалины все, что еще оставалось от страдальческого города. Ряд следующих друг за другом неудержимых волн цунами, ринувшихся на охваченные пламенем развалины, вопли жителей подземные толчки и грохочущие разрушения напоминали сцены Апокалипсиса. Погребенные под злополучными стенами строители храма унесли с собой мечты о возрожденной родине евреев. Неизвестно, что больше опечалило Юлиана – предсказанное разрушение Иерусалима или сам факт исполнения библейского пророчества…

И вот однажды на заре, находясь во дворце Селевкидов, Юлиан понял, что его война против Антиохии с грифелем в руке должна уже уступить место другой войне – в долинах и на возвышенностях Персии. Разрушенная Амида, пребывавшая все еще в руках Шапура Второго, была словно тернием в глазу императора. Он был обязан удалить этот терний как можно быстрее. Поклонник Александра Македонского был готов без колебаний разгромить царство Сасанидов, чтобы превзойти военными подвигами своих предшественников (которых уже осудил так строго в «Пире или Сатурналиях»). И потому Юлиан отказался от предложений, сделанных персидским царем. Узнав, что победитель германцев собрал в Сирии огромную армию, чтобы напасть на него, Шапур отправил в Антиохию посольство, желая решить разногласия миром. Стратеги и придворные с восторгом восприняли инициативу гордого Сасанида. Мечта о многолетнем мире, казалось, должна была стать действительностью. Однако Юлиан разочаровал их. Злодей Шапур, – ответил он, – который вот уже много лет нарушает границы, чтобы грабить и убивать, не должен оставаться безнаказанным. Юлиан ответил послам, что считает излишними переговоры, поскольку намеревается встретиться с царем в Персии и там решить их спор силой оружия. И вот те же лица из придворной среды, которые только что радовались мирным предложениям Шапура, славили теперь императора за гордый ответ…

Однако Юлиан чувствовал, что тайная тревога за исход похода, волновала его окружение. Неблагоприятные предзнаменование создавали гнетущую атмосферу. Римский консул сообщал, что хранившиеся в Вечном Городе со времен Тарквиния Сивиллины книги дельфийской пророчицы Герофилы советовали избегать военных действий в тот год. И ближайший его друг, префект претория Саллюстий, прибывший в Антиохию, чтобы сопровождать Юлиана в походе, упорно советовал повременить с выступлением. То же советовали Максим и Приск. В Константинополе произошло сильное землетрясение; прорицатели давали двусмысленные толкования знамениям; верховный жрец Зевса внезапно умер, когда Юлиан поднимался по ступеням его храма, намереваясь совершить молитву; противоречивые