Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

другой способ выразить свою неприязнь сделал бы Юлиана похожим на его предшественников, кары которых сочли бы варварскими и забыли бы из-за отсутствия оригинальности. Достаточно вспомнить наказания, которым подверг александрийцев Каракалла, о чем рассказывает в своей «Истории» Дион Кассий. Подвергнув ироническим насмешкам в своей «Антиохийской речи или Ненавистнике бороды» характер и нравы антиохийцев, Юлиан проявил благородство души и сохранил в веках недобрую славу о них.

362 год был уже позади. Начался 363 год. В занятиях литературой и подготовке к походу против Персии Юлиан нашел два действенных выхода своей душевной подавленности. Ясно, что «Ненавистника бороды» он написал в порыве гнева (сколь бы сильным он ни был, как человек, получивший хорошее воспитание, Юлиан пытался совладать с собой) в течение всего двух ночей. Произведение обращено непосредственно к сенаторам, которые порицали его. Композиции произведения присущ прием, оказывающий честь характеру автора: вместо того, чтобы защищаться от обвинений, Юлиан вооружился необычайным хладнокровием, чтобы вместе со своими противниками обсуждать их, отказавшись от более выгодной позиции, заняв которую, император мог бы расправиться с противниками. Так, рассуждая вместе с ними о своих недостатках в сопоставлении с их недостатками, как равный с равными, Юлиан получил возможность напомнить (с некоторым упреком) о своих благодеяниях, оказанных их городу, рассказать доверительно о некоторых обстоятельствах своей жизни, дать описание собственного характера, дать им советы, пофилософствовать относительно житейских дел как всякий мыслящий человек и дать наставления как монарх. Наконец, Юлиан пригрозил, что лишит Антиохию своего присутствия (он намеревался перенести столицу Востока в языческий Тарс и отдал наместнику Сирии Меморию распоряжение устроить там все, что необходимо для его пребывания), что явилось бы наказанием, которое, несомненно, только обрадовало бы христиан, избавившихся бы таким образом от вдохновителя гонений против них, однако Антиохия утратила бы таким образом привилегию города, оказывающего гостеприимство императорам…

Отметим прежде всего, что «Ненавистник бороды» – произведение полемическое. Пытается увидеть на страницах этого произведения отблески света атараксии, излучаемого признаниями «К самому себе» Марка Аврелия, не понимают его направленности. Верно, что высказывание императора-философа, что «люди созданы друг для друга, а потому старайся либо просветить их, либо терпеть их», является аксиомой и для этики Юлиана, боровшегося в течение всей своей жизни за достижение обеих этих целей. Однако если непоколебимой позицией Марка Аврелия было созерцание человеческих дел с определенным скептицизмом, на который указывает его явное высокомерие, стимулом к написанию «Ненавистника бороды» стало для Юлиана его возмущение сожжением храма Аполлона в Дафне, а потому мысли его весьма углублены в человеческие дела… Мы уже сказали, что в своем произведении Юлиан использует следующую уловку: вместо того, чтобы обвинить антиохийцев напрямик (что, возможно, повлекло бы за собой нежелательные выражения), Юлиан порицает их косвенно. Иронизируя над собственной внешностью, привычками, наклонностями и устремлениями или же взяв в качестве отправной точки обстоятельства, характеризующие жителей других городов, он пользуется этими средствами, чтобы высмеять их скверный характер и испорченные нравы. Так, Юлиан признается, что некая склонность к меланхолии заставляет его скрывать за густой бородой непривлекательные черты лица (которое он как бы желает покарать таким образом). («Вы говорите, что могли бы пользоваться волосами моей бороды как веревками. Я уступаю их вам, смотрите только, чтобы у вас, когда будете вырывать их, не заболели белые изнеженные руки».) Отвечая антиохийцам на насмешку, что в бороде у него якобы водятся вши, Юлиан замечает, что «большой лес не боится зверей…». Юлиан уверяет антиохийцев, что его наставник Мардоний приучил его избегать зрелищ вообще (предпочитая узнавать о них из описаний Гомера), чтобы подчеркнуть тем самым их страсть к праздникам и торжествам, конным ристаниям и выступлениям мимов, всенощным кутежам с танцовщицами и флейтистками, к пустой болтовне на перекрестках и площадях. Он упоминает о происшествии во дворце в Лютеции (где ему среди суровой зимы грозила смерть от удушья из-за испарений, вызванных горящими углями у только что построенных стен, однако грубые кельты спасли его и помогли впоследствии в борьбе с Констанцием), противопоставляя тем самым примитивный, но добродетельный образ жизни кельтов изысканному, но извращенному образу жизни антиохийцев, которые «отдохнувшие и довольные идут многолюдной толпой, справедливо восхваляя свой город, поскольку там множество танцовщиц и продавщиц цветов, а мимов больше, чем граждан, но при этом никто не оказывает почтения своим архонтам…». Юлиан признает, что еще в юности объявил войну собственному чреву, чтобы не потреблять в больших количествах пищу, и ощущает отвращение к удобствам и любовным утехам, намекая тем самым на страсть антиохийцев к еде, питью и плотским наслаждениям и на их любовь к роскоши. Юлиан вспоминает, как римляне обвинили тарентийцев за то, что те во хмелю обругали их послов, чтобы напомнить антиохийцам: «Вы развлекаетесь больше тарентийцев, которые, предавшись пирам в течение нескольких дней в году, оскорбили, по крайней мере, чужестранцев, вы же пируете на протяжении всего года, ругаете своего императора, насмехаетесь над его бородой и сбиваете его изображения на монетах. Ну, что ж, мудрые граждане, позволяющие своим женам отбиться из рук, став свободными и бесстыжими, так что они даже перестали слушать ваши возражения! Вы доверяете им воспитание своих детей, которые даже не получают предварительно от вас более подобающего мужам воспитания, так что в итоге у них возникает раболепное сознание, … и в конце концов вырастают уже не мужами, но рабами…». Читая этот отрывок, испытываешь волнение от того, что могучий монарх, имевший все основания подвергнуть дерзких подданных суровой каре за брошенные ему в лицо оскорбления, жалуется, словно обиженный ребенок, на плохое к нему отношение: «В конце концов, что я вам сделал? Уверен, что я не причинил вам никакого зла. Напротив: я предоставил вам все преимущества, которые вы могли в рамках законности ожидать от того, кто, по мере сил, желает быть великим благодетелем человечества». Верно отмечает Кристиан Лакобрад в своем вступительном комментарии к «Ненавистнику бороды», что несколько неопределенной фразой «в меру возможного» Юлиан прикрывает свою нравственную драму – драму монарха, который знает уже по собственному горькому опыту (а не по книгам), сколь значительное расстояние отделяет «нужное» от «возможного», теорию от практики.

Прошло уже почти три года после того, как, отвечая на письмо Фемистия, который поздравлял его с провозглашением императором легионерами в Лютеции, Юлиан писал о многократно обсуждавшемся (еще во время его учебы в Афинах) вопросе о теории и практике («душе» и «теле» по выражению софиста): «Я полагаю, что исполнение царской власти превосходит силы человеческие … Закон есть разум без желаний». Если же, став монархом, Юлиан