Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

жертвой коварства фаворита Констанция Павла Алиссиды), Юлиан оказал столь живое участие (относительно этого дела они обменялись очень задушевными письмами), что растроганный антиохиец снова стал выказывать безграничное восхищение и преданность своему бывшему ученику. В знак почтения к выдающемуся законоведу Юлиан предоставил ему звание квестора.

Во время длившихся по многу часов кряду бесед при свете звезд в садах дворца Селевкидов мудрый учитель с пафосом говорил о духовных течениях современной эпохи. Юлиан часто упрекал представителей Младшей Стои за то, что, используя созданный их гордыней ложный образ человека, который способен противостоять даже богам, они увлекали молодежь к безбожию. Кощунство, которое содержала отдававшая бахвальством фраза вольноотпущенника Эпиктета: «Даже Зевс не способен противостоять воле…», приводила его в ярость. «Несомненно, что последователи Стои, сами того не понимая, своим космополитическим гуманизмом пропагандируют экуменизм христианства», – заметил Максим. А Орибасий добавил: «Благодаря болтовне Сенеки о греховной природе человека христианские богословы создали миф о «первородном грехе»». Тогда Юлиан процитировал скромные слова своего любимого Марка Аврелия, словно желая подчеркнуть благочестие, которым обладал император-философ: «Дела божественные полны провидения, дела судьбы не чужды природе или причастности и связи с тем, что управляется провидением». Стало быть, он, как и Марк Аврелий, был готов просвещать людей. И, порывисто взмахнув руками, он начертал в воздухе воображаемый круг, словно показывая значение своей борьбы. Однако было совершенно очевидно, что, пребывая в унынии, он сам пытался придать себе смелости… Приск, считавший своим долгом всегда соглашаться с августом, стремясь своими обворожительными речами добиться того результата, к которому Либаний стремился порывисто, обращаясь к весомым аргументам, напомнил, сколь незначительно различие между словами Эпиктета: «Коль я не желаю чего, так этого не происходит» и изречением Павла: «Не потому что я того желаю, я творю добро». Однако тщетно старались в ту ночь эти четверо, доказывая каждый свою правоту. Убежденный платоник Либаний неожиданно нарушил царившее до того равновесие беседы следующим замечанием: почему столь обладающие столь богатой фантазией эллины не позаботились оградить свою религию некоей «догмой», а христиане со столь убогим воображением додумались до этого… Юлиан гневно потряс руками. Удивляться следовало бы противоположному: если бы «догме» повиновались люди столь свободного мышления. Разве можно представить себе, что Еврипид или Аристофан сами подвергают свои произведения цензуре вероисповедания? – иронически спросил Максим. Однако Либаний, хотя и не был митраистом, уважал принцип «цель оправдывает средства» за его продуктивность. Он продолжал высказывать притворное удивление по поводу человеческих странностей, пока не остановился на одной из них (воистину, роковой) – на судьбе многобожия. Если эллины, – сказал он, – страстно влюбленные в жизнь, скорбя о ее утрате, поместили вечную жизнь в недрах земли, то пренебрегавшие жизнью христиане вознесли ее на небеса! Это, конечно же, щедрое воздаяние для этих преобладающих на земле несчастных, за которое стоит заплатить пожизненными лишениями… И Либаний завершил разговор драматичным восклицанием: «О, какими детьми были эти эллины!», и при этом поморщился, потому что мучившие его с юности хронические головные боли (из-за молнии, которая убила стоявшего рядом его соученика), видимо, не давали ему в ту ночь сомкнуть глаз.

Уже близился рассвет, когда август ушел, оставив друзей продолжать беседу. Ему не терпелось поднести цветы статуе Тихи до наступления дня. Верный слуга Эвгемер сопровождал Юлиана.

Светильники на перекрестках еще струили свой бледный свет. Утренний ветерок разливал в свежем воздухе густое благоухание цветников. В предрассветной мгле чистильщики улиц, подметавшие огромными метлами бесчисленные плиты «среднего» проспекта, казались призраками. Птицы щебетали в аллеях, радостно приветствуя утро. Казалось, в этих еще бесформенных очертаниях он видел тени богов, которые торопились возвратиться на Олимп, задержавшись на всенощных оргиях в распутном городе. Разве можно было надеяться найти здесь деятельных сторонников в деле восстановления древней религии, если даже столь замечательные язычники, как Либаний, воспринимали его с такой апатией? Неужели христианские богословы, напитавшие свои отвратительные тексты выжимками эллинской мудрости, уже довели до конца свое разрушительное дело? Юлиан резко остановился, словно желая удостовериться в истинности того, что видели его глаза: да, действительно, пьяный легионер, покачиваясь, шел по мосту через Оронт в обнимку с гетерой… Необходимость поднести цветы в дар богине Судьбы становилась все более насущной. Может быть, желание действовать покидало его, уступая место пассивной покорности судьбе? Пучок света, пробившийся сквозь листву, вдруг резко упал ему на глаза. Юлиан остановился и произнес молитву: «О, владыка Гелиос! Твой свет и зримый мир столь же далеки друг от друга, сколь истина и воображаемый мир…».

Белоснежная статуя Тихи-Фортуны белела в глубине парка. Юлиан положил цветы к ее постаменту и прильнул взглядом к смотревшим в неземной мир глазам богини, которая стояла в отрешенной позе, поднеся левую руку к шее, словно взирая на долю человека, неодолимая в своей диадеме… Он вздрогнул. Изречение дельфийского оракула: «Нет боле Фебовой хижины…» показалось ему карканьем ворона. В какое-то мгновение среди этого самоуглубления послышался шум города. Антиохия просыпалась. Он отправился обратно во дворец, опустив взгляд долу и избегая праздной толпы, которая стала собираться вокруг, чтобы приветствовать его. Вдруг перед ним оказался какой-то человек из народа, державший в руках корзину, наполненную рыбой. Конечно же, это был слуга какого-нибудь богатого антиохийца. Эвгемер бросился было прогонять продавца рыбой, но Юлиан остановил его. Слуга поклонился с почтением. «Август, – сказал он голосом, в котором была однако смелость, – неужели столь мудрый человек может верить, что Зевс путался с Европой, Семелой, Алкменой и еще множеством других женщин?». Юлиан весело глянул на него: «В таком случае скажи мне, поскольку ты, конечно же, христианин, на каком языке говорил змей с Евой? Неужели, на человеческом? Тогда в чем отличие ваших сказок от эллинских?». Он похлопал рыбника по плечу и засмеялся.

Несмотря на то, что с каждым днем Юлиан чувствовал себя все более чуждым благоденствующему обществу Антиохии, тем менее, скрывая свою антипатию к городу как человек, император проявлял большой интерес к его нуждам. Часто (как и в других городах) он сам разбирал важные судебные дела. Аммиан Марцеллин неустанно восхваляет его хладнокровие и здравый смысл. Правда, при разбирательстве Юлиан продолжал выказывать особый интерес к религиозным убеждениям спорщиков, однако решения он принимал Соломоновы.

Летом 362 года вследствие страшной засухи урожай зерна оказался очень скудным. Избалованные антиохийцы, закрома которых опустели, с беспокойством ожидали приближения зимы. С другой стороны, легионеры, бездумно тратившие свое жалованье, способствовали повышению цен. Поэтому экономический кризис не прекращался. Чтобы облегчить положение города, где ему предстояло провести зиму, Юлиан простил ему все невыплаченные налоги, а сумму последующих налогов уменьшил на пятую