Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

В один из тех дней вернулся из Греции Орибасий. Несомненно, его впечатления от нового путешествия были другими, поскольку этому уже предшествовал восторг, выраженный императору проконсулом Ахайи. Какой оракул привез он августу из Дельф, точно неизвестно. Легендарное трехстишье, сохраненное хронистом XI века Георгием Кедрином, исследователи нового времени считают измышлением христиан более позднего времени. Невозможно, считают эти исследователи, чтобы само же прорицалище признало свою несостоятельность*. Если они правы, то галилеяне по злопамятности к человеку, представлявшему собой страшную угрозу их вере, создали шедевр, достойный, как говорит К.Папарригопулос, «быть начертанным на могиле последней пифии»:

Молвите ныне царю: искусные пали чертоги,

Нет боле Фебовой хижины, нет прорицального лавра.

Вещего нет родника, говорливые воды иссякли.

XIX век с его язвительным рационализмом лишил человечество многих очаровательных сказок.

Однако ничто не могло заставить Юлиана отказаться от борьбы за утверждение в империи язычества и ослабление противоборствующей ему религии. 17 июня 362 года он издал закон об образовании, сделав тем самым первый решительный шаг к роковому столкновению с врагом еще более опасным, чем персы, – с христианством, потому целью этой борьбы была не защита территориальных границ, но победа над новой верой, не признававшей границ… До того времени не существовало христианских школ как таковых, в которых дети христиан, могли бы систематически изучать христианскую словесность: были только очаги просвещения – такие, как Константинополь, Александрия, Антиохия, в которых преподавали лица, пользовавшиеся исключительным авторитетом. Образование клириков совсем не было систематизировано. Родители часто указывали на недостаток, который, как они считали, представлял смертельную опасность, – обучение христиан в языческих школах. Сколько бы ни старались христианские учителя, толковавшие классические тексты в языческих школах, представить древних богов измышлениями богатой фантазии эллинов, они не скрывали обеспокоенности, что детям нелегко отличить действительность от литературной сказки. Смятение, вызываемое в мыслях юного христианина рассказами о чудесах Зевса или Афины, конечно же, было велико. А когда преподавание велось учителями-язычниками, это грозило стать скрытым посвящением в религию многобожия. При поверхностном рассмотрении дела Юлиан желал якобы положить конец взаимному признанию языческого и христианского обучения, определив для каждого из них особое направление, однако в действительности он старался лишить христианских учителей, обучавших эллинской словесности, замечательного орудия, которым те пользовались для упражнения мысли, чтобы глубже понимать смысл их священных писаний. Но сколь бы сильное отвращение не испытывал к христианам Юлиан, он не забывал, что правил и язычниками и христианами, а потому был вынужден соблюдать определенные формальности. Поэтому Юлиан распорядился, что каждое предложение о назначении учителя или преподавателя обязательно должно было сопровождаться решением местного городского совета, подтверждавшим благонадежность кандидата. Это решение должны были единогласно утвердить наиболее значительные сенаторов области. В конечном счете, назначение утверждал император. Из этого правила исключение получил только Рим. Достоинство «нравственности» каждого кандидата, которое должно получить согласие со стороны столь значительного числа лиц, было ловушкой, устроенной Юлианом для христиан. Вместо того, чтобы запретить детям христиан изучать шедевры эллинской словесности (действие антидемократическое, которое в конечном итоге наносило бы ущерб делу язычества, лишая его возможности привлечения к своей религии всех, кто восхищался классической культурой), выдвинув в качестве необходимого условия для обучения «нравственность», Юлиан ставил христианских учителей перед очень серьезной дилеммой: «либо прекратить обучать тому, во что они не верят, либо, если те желают продолжать заниматься своим делом, заявить, что верят в то, чему учат» (т.е. в древних богов), как указывала сопровождавшая закон разъяснительная энциклика. Это мера, распространявшаяся на всех христианских учителей и преподавателей – риторов, грамматиков и даже учителей медицины, не распространялась в порядке исключения только на одного учителя Юлиана в Афинах – Проэресия. Однако гордый армянин не пожелал принять императорского благоволения и предпочел прекратить свои занятия.

Естественно, что закон об образовании вызвал бурю протестов. Христианская церковь единодушно осудила его. Осудили его за чрезмерную суровость даже представители языческой интеллигенции. Аммиан Марцеллин характеризует Юлиана как «жесткого». Многие христианские педагоги, оставаясь верными своим религиозным убеждениям, прекратили преподавательскую деятельность. Другие пытались обойти закон, подражая в антологиях христианских текстов, представленных в форме классической литературы, «Илиаде» и «Одиссее» с содержанием из Святого Писания или диалогам Платона, которые вели христианские персонажи. Это было решение, принятое из отчаяния и не давшее положительных результатов. Тогда, возмущенный этой противоречащей свободе мерой, Григорий Назианзин выразил, наконец, столько лет хранимое в душе враждебное отношение к своему соученику по Афинам, выпустив в него первую стрелу: «… Мы словно воруем древнюю мудрость, а он удаляет нас от нее. Возможно ли, однако, чтобы мы не были причастны к древней образованности? Древняя образованность принадлежит и нам, поскольку мы обладаем всякой образованностью, она есть общее благо, которого никто не может лишить нас». Этот почитатель эллинской словесности язвительно спрашивает императора: «Неужели только ты имеешь право называться эллином?». Однако протест великого каппадокийца оказался «гласом вопиющего в пустыне». Фанатичный солнцепоклонник остался непоколебим. Своим законом он показал, что столь же чужд свободе в духовной жизни, как изверг Диоклетиан своими кровавыми гонениями. Диоклетиан создавал мучеников, Юлиан постоянно увеличивал число своих врагов. С тех пор он встречал врагов на каждом шагу – среди гражданского населения, в армии, во дворце, среди ближайшего окружения: прикрываясь улыбающейся личиной, они шептали ему проклятия…

Глава третья

Враждебная действительность

Как бы громко ни выражали восторженную хвалу императору за его преобразования, до слуха Юлиана вполне отчетливо доходило возмущение народа христианского Константинополя. По мрачному выражению его лица, когда Юлиану случалось присутствовать на заседаниях сената или выходить из дворца для жертвоприношений богам, было видно, что этот народ, семь месяцев назад принимавший его как «ангела небесного», когда он торжественно вступал в город во главе своих легионов, теперь уже не смотрел на него с любовью. Даже у жестокого тирана вызывает беспокойство окружающая его враждебность, а чувствительного правителя она и вовсе сковывает оцепенение. Из-за своей непопулярности в любимом городе Юлиан находился в подавленном состоянии. Как далеко были теперь годы юности, когда появление его на улицах Константинополя вызывало бурное выражение народной любви! С каждый днем он все сильнее ощущал желание покинуть столицу и оказаться в дружески расположенной к нему провинции – пожать руки язычникам, совершить поклонение в святилищах, увидеть собственными глазами шагающего «паралитика»… «Уже наступила весна, вновь расцвели деревья, ласточки давно уже вернулись, указывая нам, что пора выходить из домов, и призывая перейти через границу», – писал