Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

гадания по внутренностям жертвенных животных, к которым то и дело обращался август – все это создавало атмосферу пораженчества. Однако Юлиан не отступал. Легионеры (думавшие о собственной выгоде, как и все наемники) стали выказывать неповиновение. От каких-то пьяных солдат узнали, что они намеревались убить императора во время смотра. Юлиан отреагировал молниеносно. Два христианина, офицеры его гвардии, заподозренные в подстрекательстве к бунту, были сразу же казнены. Все были вынуждены повиноваться приказам императора. Тогда царьки и племенные вожди стали присылать к нему послов с предложениями помощи. Однако Юлиан, сомневаясь в их искренности (он не забывал, сколь неверными оказались галльские вожди), отвечал стандартной фразой, что «Рим всегда спешил на помощь своим союзникам, когда того требовали обстоятельства, однако Риму не пристало пользоваться их услугами, когда нужно карать своих обидчиков»… Поэтому он принял помощь только от царя Армении Арсака, смертельного врага Шапура, а также помощь царевича Ормизда, старшего брата персидского царя, который бежал к Константину Великому, когда знатные персы свергли его за то, что он был поклонником эллинских обычаев.

Некоторые считают, что Юлиан поступил необдуманно, открыв свои намерения выступить против Персии вместо того, что напасть внезапно на неподготовленного врага. Другие вообще считают эту войну нецелесообразной, поскольку Шапур с самого начала правления Юлиана выказывал свои миролюбивые намерения. Думаю, что первое обвинение лишено оснований. Сколь бы плохо не была организована разведка в ту эпоху, подготовка к столь крупномасштабным военным действиям не могла остаться в тайне. Разве возможно, чтобы император с таким военным опытом, какой был у Юлиана, пренебрег бы столь эффективным стратегическим действием, как внезапное нападение? Что же касается миролюбивых намерений желавшего выиграть время Шапура, разве можно было быть уверенным, что они не изменятся со временем, едва царю представилась бы возможность выгодного нападения, а именно такой тактики он и придерживался в военных действиях против Констанция. Тем же, кто пытается приписать настойчивость Юлиана в вопросе о войне с персами эмоциональной необходимости избавиться от ощущения несомненного поражения от галилеян, одержав победу над персами, можно возразить, что такое объяснение слишком рискованно, чтобы принимать его без оговорок… Наоборот, из комментариев современников Юлиана известно, что, вернувшись с победой над персами (до тех пор он не знал поражений), император собирался более решительно вести борьбу с христианами, обратившись к гонениям, ограничениям в правах и прочим насильственным мерам. Было ясно, что, претерпев унижение, он действовал теперь несколько нервозно…

Хотя Юлиан и объявил о своем решении выступить против Персии, план похода он доверил только двум своим доверенным советникам (действие, еще раз доказывающее его осмотрительность) – родственнику со стороны матери, стратегу Прокопию, мужчине высокого роста и прекрасной внешности, который всегда держался очень скромно и никогда не смеялся, и комиту Себастьяну, сановнику в Египте, которого Юлиан назначил своим помощником. Согласно этому плану, армия должна была выступить из Карр и переправиться через Евфрат, а затем, совершая обманные движения вдоль Тигра, чтобы у противника создалось ложное впечатление, будто на него собираются напасть оттуда, повернуть с юга и оказаться на левом берегу Евфрата. Затем Юлиан во главе основных сил должен был двинуться на Ктесифонт, столицу Месопотамии, а Прокопий во главе северного корпуса в тридцать тысяч легионеров и сил Арсака, пройдя обходным путем через горы Курдистана, взял бы персов в клещи. Действиям сухопутных сил должен был помогать речной флот, состоящий из грузовых судов (с зерном, сухарями и уксусом) и ста боевых. В конце концов опытный полководец Прокопий согласился с этим смелым планом, поскольку Юлиан объяснил, что не намеревается овладеть городами Персии, но подчинить эту страну, возведя на престол Ормисда, бывшего марионеткой в его руках. Прежде чем выступить из Антиохии, Юлиан назначил наместником Сирии гелиополита Александра, человека зловредного и склонного к интригам. Как фанатичный митраист, он не забыл, сколько обид вынес за восемь месяцев от злоязычных антиохийцев, а потому объяснял свой выбор следующим образом: «только такого субъекта заслуживают иметь своим правителем такие злопыхатели и корыстолюбцы, как они»…

В тот год весна пришла в Сирию преждевременно. В последние дни подготовки из-за своей взволнованности Юлиан снова стал видеть кошмары. Однажды ночью он проснулся в испуге после одного из таких снов: какой-то русый юноша печально смотрел на него, не говоря ни слова. Наконец, он сказал тихо: «Ты будешь убит во Фригии». Юлиан встревожено вскочил с ложа, обливаясь потом, и стал ходить взад-вперед по комнате, погруженный в раздумья. На рассвете он был уже более спокоен – несомненно, он видел призраки, поскольку воображение его было напряжено из-за переутомления. По мере того, как близился день отбытия из Антиохии, Юлиан все более чувствовал себя во дворце, словно в заточении. Что бы ни говорили, эта война была сильно действующим средством от подавленности, угнетавшей его в течение восьми месяцев в распутном городе.

Накануне выступления из города, 5 марта 336 года он уже не находил себе места. В полночь Юлиан надел на глаз черную повязку, спрятал меч под старым хитоном, которым пользовался во время тайных прогулок и вышел совершить прощальную прогулку. Верный Эвгемер следовал за ним на некотором расстоянии с зажженным факелом в руках. Ночь была мягкая, луна в ущербе. В сыром воздухе было разлито благоухание, идущее из рощ и розариев. Проходя у статуи Тихи-Фортуны, он поднес в дар богине цветы и пообещал в случае возвращения из похода с победой посвятить оставшуюся жизнь борьбе за торжество язычества и благоденствие подданных. Он шел, погрузившись в свои мысли, а на лице его словно отражался диалог с окружающим миром. Отблески светильников на Среднем проспекте вспыхивали радугами в воде источников. Журчали фонтаны. Проспект с рядами колонн, освещенных светильниками, казался фантасмагорией. В ярко освещенных виллах с просторными террасами богатые антиохийцы развлекались пирами или азартными играми. Из ночных таверн доносились отзвуки музыкальных инструментов. Конечно же, никто в сластолюбивой Антиохии, которая кутила, словно гетера, не думал, сколь суетна жизнь, сколь неверным советчиком являются ощущения… Юлиан размышлял о том, что император, который не желает спастись от поглощения безвестностью в истории, должен оторваться от прошлого и совершить свое деяние. Его деянием было завоевание Персии: он должен увидеть, как римский орел распахнет свои крылья над долиной Ганга, долиной многобожия, завершив тем самым дело Александра. Он уже был научен горьким опытом, что человек достоин своей судьбы, а жизнь его – результат совершенного и упущенного: нужно обладать достаточным мужеством, чтобы, не сетуя, принимать последствия этого. Каковы же его свершения и упущения, которые можно считать «ошибками», спрашивал