Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

ее, как и близорукому картина окружающего мира предстает в несколько ином свете. Поэтому весьма вероятно, что, представляя события в их причинно-следственных связях, Юлиан слишком подчеркивает фактор опасности, исходящей либо от его врагов, либо от решения Констанция отозвать армию из Галлии и вступить в сношения с вождями племен, либо от его же отказа принять венец от взбунтовавшихся солдат в Лютеции и даже от благоприятного (для него) истолкования «пророческих» снов и видений. В отношении сказанного выше, пожалуй, следует считать, что болезненная натура Юлиана проявлялась в его убеждающей неискренности. Можно ли, однако, сомневаться (поскольку с этим согласен Аммиан Марцеллин, хладнокровно излагающий события тридцатилетней давности, часто подчеркивая при этом, что он основывается на свидетельствах очевидцев, поскольку сам историк сражался в то время на Востоке), что одна только зависть к победам и популярности Юлиана со стороны его двоюродного брата явилась причиной вражды столь сильной, что под предлогом усиления восточного фронта император отозвал опытных солдат из Галлии ради того, чтобы лишить Юлиана войска и уничтожить его? Переменчивая тактика Констанция, при которой благорасположение резко сменялось немилостью, когда Юлиан находился в Малой Азии, и унижения, которым он подвергал Юлиана в Галлии, вершиной которых стал приказ об отзыве армии на Восток, направленный подчиненным Юлиана, разве не свидетельствуют о навязчивой идее Констанция считать Юлиана своим врагом, как и всех остальных членов его семьи? Разве можно сомневаться, что Юлиан не дожил бы до тридцати лет, если бы в жизни его не было ангела-хранителя Евсевии? А если принять во внимание врожденное отвращение, которые испытывал к политике этот честолюбец, созданный для спокойного духовного творчества в библиотеке и мечтаний на лоне природы (как утверждает Юлиан в одном из своих писем Фемистию сразу после вступления на престол); если принять во внимание, что ощущение роли «мессии», которую пытались навязать ему единоверцы, в конце концов ослабевало в нем из-за недостатка сил; что звание цезаря и приказ отправиться в Галлию он принял с нежеланием и страхом; что после своего триумфа под Страсбургом он ругал соратников за то, что те провозгласили его августом, и часто ощущал потребность отказаться от званий и почестей, испытывая отвращение к окружающим его интригам, мы окажемся весьма близки к истине, состоящей в том, что Юлиан отправился в Галлию не с целью организовать мятеж. Тем не менее некоторые (в его время и в наше) утверждают, будто Юлиан лицемерил перед прибывшим от Констанция Децентием, когда растроганно прощался с легионерами на Марсовом поле (неужели этот затворник был столь искусным лицемером, что сумел передать легионерам волнение, которого сам он не испытывал?); будто Юлиан играл, взывая к бунтовщикам подчиниться власти императора и после долгих колебаний принимая предложенный ему венец (даже если бы он добился этого притворно, притворные колебания не оправдали ли бы его в глазах Констанция, которому нужен был только повод для доказательства его вина); будто Юлиан намеренно вызвал в Галлию элевсинского иерофанта, который в нужный момент должен был сообщить о благосклонности к нему богов (бунтовщик, уже решившийся действовать, при желании истолковал бы волю богов так, как ему выгодно для достижения цели, к тому же в случае Юлиана в Галлии было множество жрецов вполне пригодных для того, чтобы послужить этой цели); будто в письме к Орибасию, где сказано, сколь бесчестно покинуть свое место, когда речь идет о защите прав легионеров, Юлиан даже заявляет о своем желании прибегнуть с насилию (Юлиан говорит здесь об определенной нравственной позиции вообще, и потому такое толкование представляется неприемлемым). Наконец, признание Орибасия в его (сгоревших) «Воспоминаниях», которое приводит в своей «Хронике» Евнапий, что он помогал Юлиану в подготовке восстания, можно считать просто похвальбой: ему дескать обязан Юлиан своим венцом. Почему в конце концов не принять наиболее естественного для природы человеческой объяснения, а именно, что к восстанию Юлиан испытывал противоречивые чувства – удовлетворение в связи с возмущением необдуманным решением императора и в то же время беспокойство из-за того, что положение вещей уже противоречило законности? Ведь последний из Флавиев был в конце концов удачливым цезарем, на пятнадцать лет младше своего двоюродного брата (к тому же больного). Время работало на него. Благоразумнее было попросту подождать, и власть сама бы упала ему в руки, словно спелый плод. К чему было рисковать жизнью и посмертной доброй славой, которые были так ценны? Однако с минуты его драматического пробуждения в окруженном дворце у Секваны Юлиан осознал, сколь страшная опасность грозила ему лично в случае подавления восстания, и стал другим человеком. Внутреннее потрясение резко изменило его чувства к Констанцию и отношение к восставшим, поскольку Юлиан оказался перед выбором: август или смертная казнь. Его незлобивость преобразовалась в ненависть, а терпение – агрессивность. Он был словно овца, которая в минуту опасности становится львом. Однако даже в состоянии душевного взрыва Юлиан проявляет непоследовательность неврастеника и переживает внутренний раскол: первоначально в нем возобладал законопослушный человек, придерживающийся тона «подчиненного» и тактики «примирения», который однако уступил вскоре место агрессивному защитнику Галлии. Невозможно идти против собственной натуры безнаказанно

* * * * *

Зима 361 года миновала, а Юлиан все не мог покинуть Ниссу. Мятежники в Акиллине, оказывавшие упорное сопротивление в укрепленном городе, задерживали силы Иовиана, необходимые для решительного столкновения во Фракии. Чтобы успокоиться, Юлиан занялся перепиской и сочинениями и в еще большей степени напряженной деятельностью по привлечению к себе сторонников. Находясь у областей, жители которых испытывали к нему сомнительные чувства, Юлиан, желая показать, что умеет держать слово, занялся административной и хозяйственной деятельностью столь энергично, что врач Орибасий стал даже опасаться за его здоровье. Все было сделано в течение нескольких недель. Иллирия была освобождена от дополнительных налогов. Далматинцы получили возмещение за реквизированных лошадей. Были проведены восстановительные работы в Никополе, Элевсине, Афинах. Там же были построены водопроводы. Была проведена реорганизация администрации, наиболее важные должности в которой получили лица, известные своей честностью: консулом Италии стал ритор Момертий, а на следующий год его сменил Невитта. Префектом Рима стал сенатор Максим. Орелия Юлиан вызвал из Сирмия и, почтив его медной статуей, назначил наместником Нижней Паннонии.

Внезапно пришло сообщение, что Констанций, считая, что основная угроза для него исходит теперь с Запада, задобрил Шапура дарами, чтобы снять силы с Востока. Давний враг Юлиана Марцелл, собрав к тому времени значительную армию, готовился напасть на него во Фракии. Впервые Юлиан увидел, что тучи сгущаются, готовясь разразиться грозой. Он чувствовал себя словно в ловушке: тылы его были неприкрыты, поскольку мятежники