Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

встречали их с плачем. Жены протягивали мужьям младенцев, которых еще кормили грудью, и просили не покидать их. Старики не выпускали из объятий своих защитников. Радость снова покинула Галлию. Накануне предполагавшегося выступления цезарь собрал солдат на Марсовом поле, где устраивал смотры, желая вдохновить их, сказав несколько теплых слов. Проходя перед строем к трибуне, он пожимал солдатам руки, останавливался, чтобы выслушать то, что они желали сказать ему, обращался с лестными словами к доблестным воинам, имена которых помнил. Речь его была столь проникновенна, что на глазах у многих выступили слезы. Естественно, зная, что к геройским поступкам подталкивали их награды, он не преминул подчеркнуть щедрость императора и крупные денежные вознаграждения, ожидавшие их после победы. Наконец, желая поощрить офицеров, Юлиан пригласил их вечером на пир. И все же в этой сердечной атмосфере многие были печальны, думая, что прощаются со своим справедливым полководцем и любимой родиной. В казармы солдаты возвращались не в духе.

Ночь по началу была спокойной. Казалось, что ситуация развивалась мирно. Погасив светильник, цезарь, ни о чем не подозревая, лег спать. Какое чувство облегчения! Еще один трудный день позади. И вдруг в душах офицеров вновь вскинулось отчаяние, вызванное неизвестностью, ожидавшей их в Персии: они разбудили спавших в палатках легионеров, возбудили их бранными словами против императора, приказали вооружиться и при свете факелов повели во дворец.

Громоздкое сооружение на берегу Секваны было укутано мраком. Одурманенная морозом и перепуганная человеческим морем стража даже не пыталась оказать сопротивление. Когда все выходы были закрыты, чтобы никто не мог бежать, все в один голос, словно некая природная сила, провозгласили Юлиана августом и призвали его выйти. Слыша приветственные крики, цезарь сорвался с постели, словно увидав кошмарный сон. Потрясение и беспокойство были первыми его чувствами, когда ему сообщили о происходящем. Однако снаружи легионеры подняли настоящую бурю, провозглашая его августом, и потому нужно было выйти и объясниться с ними. Поход на Восток был делом жизни или смерти для империи: они обязаны подчиниться приказу своего повелителя.

Близился уже третий час ночи, когда Юлиан вышел на террасу. Его встретили приветственными криками: «Да здравствует август Юлиан! Тысячу лет живи и защищай нас!» В порыве восторга легионеры ударяли мечами о щиты, а офицеры размахивали факелами. Несколько мгновений цезарь стоял, устремив неподвижно взгляд в это человеческое море, обезумевшее от восторга. Затем, вытянув руки, чтобы заставить солдат умолкнуть, он воззвал к их патриотическим чувствам и к спокойствию. Неповиновением они только усугубляли тяжесть своего положения. Того, к чему они стремились, можно достичь без бунта и междоусобных распрей.

«Если земля отчизны так дорога вам, если вас пугают трудности похода, возвращайтесь в казармы. Обещаю, что никто из вас не перейдет через Альпы вопреки собственному желанию. Обязуюсь поговорить об этом с императором. Я верю в его мудрость и благоразумие. Он поймет меня…», – сказал Юлиан. Однако тысячи уст извергали хулу и оскорбления Констанцию. Солдаты были непреклонны: «Да здравствует август Юлиан! Да здравствует август Юлиан!» Помрачнев, Юлиан ушел.

С этой минуты для последнего Флавия начались муки сомнения. Он мог поклясться Зевсом, Аполлоном и царем Гелиосом, что у него никогда и в мыслях не было нарушить клятву императору. Однако, учитывая сложившуюся ситуацию, нужно было выбирать между бунтом и смертью. Конечно же, слушая, как всегда, своих продажных советников, Констанций обвинит его в возникновении этого бунта, который он сам же вызвал своим необдуманным решением. Что делать? Нарушить клятву или пасть искупительной жертвой его гнева? Рядом не было Саллюстия, который дал бы разумный совет, не было уже в живых Евсевии, которая в нужный час укротила бы гнев своего мужа. Он был в полном одиночестве, наедине с угрызениями совести изменника-цезаря и с воспоминаниями, как и его двоюродный брат, об убийстве родственников. О, если бы возлюбленные мертвые могли дать совет! Он даже видел их – этих призраков, эти тени, спешно метавшиеся по стенам, потому как начало уже светать. Это были его отец, его брат, его дядья, его двоюродные братья, умерщвленные кровожадным Констанцием.

Ища в отчаянии человека, который мог бы воодушевить его, Юлиан открыл дверь в спальню своей жены. Елена была больна, и, чтобы не испугать ее, служанки сказали, что легионеры прощались с цезарем, отправляясь на Восток. Теперь же, увидав выражение лица своего мужа, Елена вздрогнула в испуге. Как это ни было странно, в ту решающую минуту, узнав истинное положение вещей из уст мужа, эта глупышка дала ему самый верный совет: «Стань августом, Юлиан! Только это тебе и остается!»

Выйдя из спальни жены, цезарь послал своего верного язычника Эвгемера вместе с Орибасием к элевсинскому иерофанту узнать о воле богов. Из находившегося рядом светового колодца упал луч рассвета. Юлиан воздел руки в небо и стал молить Зевса защитить его…

Между тем легионеры снаружи орали, словно обезумев, требуя, чтобы он принял венец, который в противном случае они отдадут другому. Выхода не было: нужно было соглашаться. Разве не это советовал ему несколько дней назад во сне, говоря о «единственной возможности», Гений-хранитель Римской империи? Не его ли назвал Гимерий «гордым быком-вожаком в стаде юношей своего поколения?» Не ему ли желал Ливаний «стать хозяином положения и спасти империю от упадка, а многобожие – от недуга христианства»? Не ему ли четко и ясно сказал Орибасий: «Ты и есть молодое деревцо, которое станет исполинским деревом»? Разве не то же предсказывал Фемистий, говоря ему в Афинах о его «миссии»? Не того ли требовало от него элевсинское жречество? Не был ли он тайной надеждой языческого мира? Наконец, этого требовали его предки-язычники! Стало быть, он обязан проявить себя достойным их чаяний – спасти империю от варваров, богов – от преследований Констанция, народ – от продажных властителей. Звезда его засияла внезапно, указывая его истинное предназначение! Проявляя колебания, он предавал свое будущее. Властвовать ему было предопределено божественным провидением, которое иначе не спасало бы его столько раз от беды.

Время шло, а посланных за предсказанием к иерофанту все не было. Кто-то из свиты жены явился к нему, запыхавшись, и сообщил, что Децентий с оставшимися верными императору, видя, что ситуация вышла из-под контроля, решил внести раскол в ряды легионеров, стал раздавать им казенные деньги. Юлиан рассвирепел. Такова их тактика – бороться с ним с помощью подкупа! Наконец, Эвгемер и Орибасий явились с предсказанием иерофанта: боги благоволили ему!

Светало. Юлиан появился у входа во дворец с серьезным видом. Его встретили крики: «Да здравствует август Юлиан! Да здравствует