Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

В один из таких часов, когда душу Юлиана переполняло возмущение унижениями, которым подвергал его император, он написал трактат «О царской власти» с целью изложить (наряду с мнениями выдающихся политологов древности) свои взгляды по поводу этого многократно обсуждавшегося института. Не исключено, впрочем, что Юлиан желал обновить свой энкомий императору, поскольку довольно много туч омрачали уже их отношения по причине его честного правления. Однако читателю, привыкшему уже к двусмысленным высказываниям, совершенно ясно, что, развивая свои мысли относительно идеального пользования царской властью, Юлиан тактично дает своему двоюродному брату понять, уступал ли он (и насколько) своему идеальному образцу (поскольку довольно часто отождествляет с таковым свое государственное устройство), а постороннему читателю – предполагать, что Юлиан считал самого себя вполне способным воплотить таковой. Ведь что еще могло означать это подсознательное стремление обратиться к той же теме вторично? Желая скрыть свое настроение, цезарь прибегает к возмутительной лести (например, утверждая, что деяния Констанция достойны только полубогов, или настаивая, что в одаренности, доблести и телесной силе его двоюродный брат не имеет себе равных в истории и мифологии). Честный Юлиан снова падает в наших глазах (как и в энкомии императору), когда еще раз напоминает, сколь бескорыстным проявил себя Констанций по отношению к своим братьям, уступив большую часть империи Константину Второму, тогда как братья обошлись с ним коварно (хотя впоследствии, в «Воззвании к Совету и Народу афинскому» признается, что из властолюбия Констанций перебил родственников, чтобы обладать единовластием). Юлиан утверждает, что Констанций презирает и показуху и богатство (хотя всем была известна его тщеславная страсть производить впечатление величия при своем появлении и его стремление к деньгам, что, в частности, тот доказал, согласившись с мнением Флоренция, что ему принадлежит вражеская контрибуция); что Констанций превзошел Александра Македонского великодушием к побежденным врагам (хотя в действительности тот предоставил множество примеров бесчеловечной мстительности за исключением тех случаев, когда достижение той или иной цели требовало противоположного).

И энкомии в честь императорской четы и трактат «О царской власти» представляют Юлиана талантливым летописцем времени Констанция. Воистину превосходны его описания битв при Мурсе и Нисибе, а также состязания в диалектике спора в лагере в Паннонии между императором и самопровозглашенным цезарем Бетранионом, когда Констанцию благодаря убедительности речи (а также театральности), обращенной к сановникам и легионерам, удалось склонить своего могучего и безграмотного союзника Магненция к тому, чтобы тот отдал ему порфиру, умоляя при том о милости. Его замечаниям, в частности, что «последней из одежд, которую сбрасывает с себя душа, – честолюбии», мог бы позавидовать и современный психолог, независимо от того, что Юлиан опять-таки представляет Констанция непричастным этой страсти и «в совершенстве владеющим собой, несмотря на злословия». Наконец, его ссылки на мнения олимпийских богов о человеческих поступках и восклицания «клянусь, Зевсом!» указывают, что Юлиан был язычником и моралистом, который после службы претендует на независимые суждения, как, например, следующее: «… (Истинного) царя не делает ни наследие предков, ни собранные им самим несметные богатства, ни порфира, ни тиара, ни скипетр, ни диадема, ни унаследованный трон, ни даже множество воинов и тысячи всадников, ни даже то обстоятельство, если царем провозгласят его все народы земли, поскольку все то, что дает это, является не доблестью, но силой, которая приносит меньше пользу тому, кто обладает ею, чем тому, кто дает ее». Вообще, трактат «О царской власти», хотя и содержит сведения, позволяющие еще раз оценить знания Юлиана в области древней литературы, мифологии и истории (откуда он черпает примеры для сравнений и размышлений), тем не менее, зачастую утомляет дальними экскурсами, создавая тем самым впечатление, что автор забывает об основной теме. Наконец, стиль его сухой, нередко вычурный, а иногда и малопонятен – это стиль ученого.

В отличии от составленных в силу необходимости сочинений, посвященных императору, какая теплота чувствуется в «речи», написанной самому себе в утешение от разлуки с Саллюстием! Хотя поначалу у Юлиана было намерение адресовать самому себе некое «назидание», личность благородного галла оказала на него столь обворожительное воздействие, что в конце концов он придал своему сочинению вид прощального послания «любимому соратнику», чтобы спасительное действие его проявилось полнее. Юлиан вспоминает об их «духовных пиршествах» – беседах на философские и политические темы, административных планах, цитировании стихотворных и прозаических текстов, советах и даже порицаниях Саллюстия его собственных необдуманных действий. Ища утешения в своей глубокой печали, Юлиан вспоминает о великих расставаниях, имевших место в истории, – о расставании Лелия со Сципионом Африканским, Перикла с философом Анаксагором, Катона со своей семьей, Платона и Демокрита с родиной. Воистину великолепен отрывок из речи Перикла. Великий афинянин оказался лишен столь ценного своего советчика, а передающий его слова Юлиан словно сам говорит о своем друге: «Я сетовал на ночь, лишавшую меня его присутствия, и благодарил день и солнце, позволявших мне видеть то, что любил я больше всего…». И добавляет, словно романтик XIX века: «Пресыщение вызывает отвращение, тогда как отсутствие питает любовь». Наконец, он объявляет счастливыми соотечественников Саллюстия фракийцев, которые будут наслаждаться его обществом, заканчивая таким пожеланием: «Да хранит тебя в пути по земле покровитель гостей и дружбы, а если понадобится тебе плыть по морю, да успокоит он волны…».

Столь же взволнованной искренности полны и письма Юлиана того времени – квинтэссенция его чувств. В этих письмах художник дополняет ученого, а человек – цезаря, создавая тем самым текст, исполненный изящества, нежности, простоты, страсти к свободе и духовной жизни – автопортрет, созданный без самовосхвалений: как и подобает истинному философу, самокритичность Юлиана превосходила своей строгостью критичное отношение к нему его противников). Часто он оставляет просветы, позволяющие увидеть глубину души прирожденного пустынника, находящегося вдали от духа своего века, которого мучат повседневная рутина, духовное одиночество, необходимость защищаться от унизительных нападок, горечь из-за отсутствия рядом друзей, жажда жизни, посвященной божеству, человеколюбию и искусствам. В этих письмах рельефно просматривается образ Юлиана – незлобивого, свободолюбивого, почитателя природы, благочестивого, полного суеверной веры в пророческое значение снов; болезненно переживающего превратности судьбы; аскета, радующегося тем не менее своему крепкому здоровью; язычника, который из неприязни к христианам покровительствует евреям; почитателя эллинской культуры, сетующего на то, что в его чуждом Музам окружении господствует латинский язык. Наконец, это почитатель Платона, Аристотеля, Александра Македонского, Юлия Цезаря, Плутарха, Марка Аврелия («императора-философа», стилю которого он особенно стремился подражать). Это письма, которые он писал или диктовал секретарям в ночные часы («при свете светильника») в промежутках между распоряжениями своим приближенным и отчетами императору, словно желая развеять тоску, в которую часто погружали