Император Юлиан Отступник: сын Солнца - Тасос Афанасиадис

месяца до того, когда тот ожидал начала военных действий. При этом для успешного осуществления своего плана Юлиан не преминул воспользоваться помощью известного разбойника Кариетия, что имело ряд комичных эпизодов, о которых сообщает Зосим, но умалчивают сам Юлиан и Аммиан Марцеллин, возможно, чтобы не омрачить славу цезаря… (Впоследствии Кариетий служил в римских легионах.)

Неподготовленные к войне франки признали свою покорность. Однако не успевшие как следует отдохнуть после сражения при Страсбурге легионеры после молниеносных действий под предводительством Юлиана и Севера не скрывали своего неудовольствия из-за того, что вынуждены были воевать даже зимой. Корыстолюбивые, как и все наемные солдаты, охваченные негодованием, они стали едко обзывать цезаря «азиатом», «женственным эллином», «льстецом», «мудрым дураком». Импровизированные ораторы, подстрекаемые неким Элпидием, протестовали посреди лагеря: «Он всех нас заморозит… Имея врага уже в своих руках, теперь мы обречены помереть самой позорной смертью – от голода… Пусть небо пошлет нам хлеб, а думать про деньги и золото мы уж давно позабыли…». Однако волевой цезарь, не теряя зря времени, построил «британский флот» – шестьсот кораблей, которые стали доставлять из Британии зерно (прежде всего), мясо и олово. Пленные галлы, которых алеманны держали в рабстве, чтобы те возделывали их поля, стали другой большой заботой для Юлиана. Он снова готовился напасть на Германию, чтобы освободить их, однако преемник Хнодомара Суомар просил не начинать войны. Юлиан согласился при условии, что, пока не будут возвращены пленные, легионы будут питаться продовольствием из его страны. Все вожди согласились, однако один из них, Ортерий, ответил отказом. Разгневанный цезарь вторгся в его владения, разорял их и жег деревни, пока не вынудил Ортерия вернуть пленных галлов. Подозревая однако, что племенные вожди могут держать в рабстве еще многих галлов, Юлиан привел из Галлии бывших пленных и велел им составить именные списки своих соотечественников, вместе с которыми они были в рабстве. Таким образом, Юлиан установил, что алеманны держат в рабстве еще несколько тысяч галлов. Разгневанный этим вероломством, Юлиан пригрозил продолжать войну. Однако коварные вожди дали клятву, что у них нет больше пленников. Тогда Юлиан стал перечислять пленников по именам, упоминая владения, в которых они трудились. Варвары пришли в замешательство: такая осведомленность оказалась выше их понимания. Своим примитивным разумом они решили, что некий бог выдал их тайны цезарю. А потому они немедленно собрали отовсюду оставшихся пленников. Желая преподать клятвопреступникам хороший урок, Юлиан обязал их восстановить летом все, что те разрушили во время своих набегов. Варвары согласились. Так Галлия стала огромной строительной площадкой, по которой враги перевозили на телегах камни и дерево, что отстроить дома своих бывших рабов, всячески стараясь задобрить тех, кого раньше били плетьми. Цезарь снова вернул Галлию к жизни, а галлы провозгласили его «Спасителем». Восхищавшиеся теперь своим военачальником легионеры, когда тот велел им в третий раз переправиться через Рейн, чтобы покарать непокорного вождя Водомара, охотно повиновались приказу. Фортификационные сооружения, воздвигнутые Юлианом от Северного моря до Гельветии, сдерживали варваров в течение целого столетия. В течение трех лет хозяйственная жизнь Галлии достигла подъема, развалины были восстановлены. Некогда редко населенная страна кипела теперь жизнью, давая тем самым империи новые силы.

Зная, что жать им придется то, что сами же посеют, галлы считали Юлиана чуть ли не своим богом. Цезарь совершил подлинное чудо. Однако вести о его успехах, доходя до двора Констанция, давали придворным только пищу для шуток. Метод их лести был уже известен – сводить на ничто значение побед Юлиана, оставляя тем самым за императором неоспоримую привилегию праздновать триумф… Поэтому в дворцовых переходах можно было часто слышать: «Довольно болтать об этой козе и ее победах» (намек на характерную бородку Юлиана). Юлиана наделяли отвратительными прозвищами: «болтливый крот», «порфироносная обезьяна», «неудачливый эллин». Чем выше восходила звезда цезаря, тем больше впадали в ярость его враги: строгие нравы Юлиана были угрозой для их распущенности…

Между тем, двор цезаря, несмотря на то, что Юлиан ограничил его расходы, находил все же средства устраивать приемы, праздники, поездки на лодках по Секване во главе с его женой, пытавшейся поразить свой узкий круг роскошными одеждами, необычайными прическами и восточными ароматами. Некрасивая, но хорошо сложенная, эта сестра Констанция, прибывшая несколько лет назад из Рима, куда она сопровождала свою золовку Евсевию во время триумфа императора, стала подражать нравам своего двора, поскольку не должна была заботиться о воспитании детей. При виде мужа, который возвращался после трудов с бородкой, торчавшей клином, словно у козла (у цезаря не было времени даже на стрижку), она устраивала сцены за то, что тот пренебрегал своей внешностью, а также за то, что мимы и флейтисты ежедневно не развлекали его от забот и печалей. Елена заклинала его уверовать во Христа, чтобы избавиться от вечного проклятия. Юлиан слушал полуграмотную дурочку с улыбкой. Они так не подходили друг другу. Разве могла эта пустоголовая иметь какое-то понятие о его внутреннем мире и его духовных запросах? Тем не менее, Юлиан отвечал жене той же нежностью, которую выказывала ему Елена. В глубине души он даже был благодарен судьбе за то, что у Елены не было ни одного из тех опасных недостатков, которыми обладала ее неистовая сестра Констанция. В конце концов она любила его…

Присущим его натуре одиночеством Юлиан наслаждался как божественным даром. Однако после разлуки с «отцом» Саллюстием одиночество в окружении, неспособном понять его, становилось для Юлиана уже невыносимо. Этот бескорыстный язычник, обладавший лучшими качествами добродетельного христианина, столь сильно веривший в святость дружбы, чувствовал, что задыхается среди жадных христиан, жизненным принципом которых была взаимная ненависть. Он все более замыкался в самом себе, находя выход в занятиях, переписке с друзьями и литературном творчестве. Духовной отдушиной было для него проводить без сна холодные ночи во дворце на Секване или в палатке во время военных походов то открывая сердце свое друзьям в письмах, то изучая историю, философию и поэзию, то создавая военные или филологические трактаты (и даже стихи), то вспоминая о счастливых днях, проведенных в Малой Азии и Греции. Копии многих своих сочинений он посылал своему учителю Либанию. Антиохиец благодарил, выражая признательность за то, что тот «воевал, словно (как он писал ему), не имел других занятий, и жил среди книг, словно вдали от полей сражений». Само сознание своего успеха, заставлявшее сопротивляться окружающей среде еще упорнее, собирало внутри него по каплям яд, которым среда эта поила его. Панцирь его становился особенно уязвимым, когда в его достоинство его метили вражеские стрелы, каковыми были время