Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Лишь раз, подойдя к окну до рассвета, Уайатт остолбенел при виде одиноко висящей в небе рогатой махины старой луны, и это как будто немало его разволновало, потому что он дрожал и порывался уйти, но не мог, хотел взглянуть на часы, но не мог, прислушивался — и ничего не слышал, и наконец оставалось только сидеть в этой близости, что отказывала ему, ждать, пока не забрезжил свет и не стер ее.

Затем, по утрам перед самой зарей, с восточной веранды внизу стали доноситься отцовские шаги. И, хоть иногда слышался голос, Уайатт ни разу не различил ни слова.

Он скучал по звону колокольчиков. В первую попытку долгой прогулки по улице он спустился к сараю для телег и обнаружил, что тот стоит запертый и безмолвный.

— Да, его… его время пришло, сказал Гвайн, прочищая горло и дергая одной рукой вторую за спиной.

— Но ты… мне никто не сказал.

— Что ж, мы… ты хворал, я не хотел тебя расстраивать, пока ты хворал. — Но тогда что ты сделал?

— Да, я… я его похоронил, вон там, за сараем.

— Как это произошло, он просто… Забавно, кое-что, что я… иногда кажется, я помню то, что… что не могло… например… Он простодушно поднял взгляд и замолчал, думая, что его поторопят, но только увидел, как отец наблюдает за ним глазами, которые, если бы он мог знать, полыхали с той же бешеной силой, что и у него в горячке. — Просто… иногда это ошеломляет…, промямлил он, потупив взгляд, когда Гвайн отвернулся, показав спину и извивающиеся руки. Но всего на миг. Развернулся преподобный с совсем другим выражением, уверенным, и попытался улыбнуться со словами:

— Ты же здоров? Сейчас ты здоров, почти? Да, ошеломляет, ошеломляет… Он неуклюже сменил тему. — Как с быками. Да, говорят, перед тем, как выпустить на арену, на яркое солнце, их держат в темном стойле, чтобы сбить с толку, но это… это… ты бы видел их гордость, их великолепие, когда они появляются, славный миг, который, когда они появляются, они… с поднятыми головами, появляются, закинув головы… Он помолчал, чтобы взглянуть, расслабил ли Уайатта, потом воодушевленно продолжил: — Уже потом, когда воткнут эти… бандерильи в плечи, так и слышно, как они дребезжат в плечах быка, обычный танец ярости, уже потом, когда у них подгибаются ноги, когда они просто стоят, ошеломленно озираются… перед мечом, когда… говорят, убивают не мечом, а плащом, искусством плаща… Гвайн расслаблялся с каждым словом, двигался по комнате, пока не оказался у двери, говорил, словно торопился уйти, но задержался закончить: — Меч, когда меч уже вонзен и бык не падает, вот тогда они пускают в дело плащ, кружат быка, чтобы меч раскромсал его внутри на части и убил. Когда вонзают лезвие в мозг, ноги зверя сразу коченеют. Ничего не хочешь? Но ты уже поднялся, уже поднялся. Ничего не хочешь? Я пришлю Джанет, закончил Гвайн и вышел на лестницу.

Когда пришла Джанет, Уайатт попросил помочь ему спуститься по лестнице, но оставил ее дома, выйдя на лужайку с тростью. Яму на склоне холма, среди тернистых кустов, теперь усеянных ранней ежевикой, завалили большим камнем. Сколько он себя помнил, здесь была выгребная яма. Из-за слабости он не смог сдвинуть камень с места, тот был весьма велик; а по возвращении запнулся о ряд мелких колышков, вбитых в землю без очевидной цели. Неловко поднялся на ноги с запятнанной земли и булыжников и как можно быстрее выбрался на открытую лужайку. Было в том месте что-то оскверненное, напугавшее его.

За тем, как он вывалился обратно на лужайку, наблюдала из своего окна Джанет и спустилась помочь ему подняться на веранду и войти в дом, не обменявшись с ним ни словом. Он отправился к себе и без промедления приступил к работе.

Где-то каждую неделю он начинал что-нибудь свое. Писал несколько дней, но прежде, чем нанести штрихи завершения, бросал. А копии доводились до совершенства — такого, что может достичь лишь подделка, с воспроизведением каждого нюанса неполноценности, каждого оригинального пятна на Совершенстве. Он отыскал очень старую деревянную панель, местами чуть ли не как бумага тонкую, но почти точного размера, и на ней начал «Семь смертных грехов»: Superbia, Ira, Luxuria, Avaritia, Invidia[21]… Один за другим они достигали завершения, нисколько не запятнанные оригинальностью. В том доме тайна давалась легко — и он делал свою копию втайне.

Отец, стоило ему увериться, что с болезнью Уайатта покончено, как никогда потерял интерес к происходящему вокруг. Не считая воскресной проповеди, общественная деятельность заботила его как никогда мало. Подобно Плинию, под Сатурналии удалявшемуся на свою виллу Лаурентина, преподобный Гвайн избегал любых унылых праздников паствы, удаляясь в свой кабинет. Но равнодушие уже утратило мрачный покров занятости. На его место пришла некая азартная уверенность. За воскресные проповеди он брался с учтивой дерзостью, упоминая, к примеру, о почтении друидов к дубу из-за божественной милости к нему, поскольку оно часто отмечалось ударом молнии. Все это время, даже на проповеди о северном сиянии, о темном дне мая в 1790 году, когда ночная луна стала кровавой, и о великом звездопаде в ноябре 1833 года как признаках Второго пришествия, тетя Мэй могла бы отметить упорное отсутствие того, что ей с этой же самой кафедры представили как тело Христа. Уж точно нынешние члены общества «Используй меня» находили множество его ссылок «необязательными». К примеру, вовсе необязательно отмечать, что в Коране Моисей обвиняется в колдовстве; что сотня тысяч обращенных в христианство в первые два-три века в Риме — «рабы и недобросовестные люди», что в городе на Ниле было десять тысяч «косматых монахов» и вдвое больше «преданных богу девственниц»{57}; что Карл Великий массово крестил саксов, загнав их в реку, благословленную в верховьях его епископами, а святой Олаф ставил перед подданным выбор между крещением и смертью. Не было такого неохотно дозволенного праздника, чтобы преподобный Гвайн не предвестия его угрюмое соблюдение словами о какой-нибудь языческой церемонии, неуютно напоминавшей развлечение. И все же серые лица мирились, пусть и с трудом. Так к ним с кафедры еще не обращались. Действительно, многие ерзали от возмущенной неловкости, когда выслушивали знакомую историю о родах девственницы двадцать пятого декабря, увечьях и воскрешении, только чтобы узнать, что сочувствовали не Христу, а Вакху, Осирису, Кришне, Будде, Адонису, Мардуку, Бальдру, Аттису, Амфиону или Кетцалькоатлю. Они вместе вспоминали тот