Распознавания - Уильям Томас Гэддис

он отвернулся и побрел в ясность памяти, против которой был беззащитен. Воспоминания стали фактами, безжалостно втянули в свое движение, но беспощадно закрыли от внешних вмешательств, оставили медленно и бессильно плестись средь их жестких толчков. Пронзительный крик Геракла, отдавшийся от дома Двухголосым эхо; и пятнистые лица в зеркалах на кресте. Увидев голову мертвой тети Мэй, Гвайн выяснил, что она носила парик и скрывала это все последние годы своей жизни с тщательностью святой Клары Ассизской. Этот простой гроб ушел глубоко под землю, тогда как другой вздымался над землей на высоту человеческого роста, ожидая раскрытия, готовый расшелушиться при падении: Камилла — и ее смерть, о которой Гвайн никогда не говорил, белый экипаж на каменистой дороге, путь к кипарисам, отмеченный стояниями креста и пометом животных, еще слишком свежим, чтобы собирать на растопку. То отчаянное причастие на Рождество в Nuestra Senora de la Otra Vez: акциденты реальности, Христос из бизоньей шкуры — или же человеческой? — в соборе в Бургосе. Озадаченные быки, порт и окруженный львами Колумб. Затем — деревья Тосканы в их остроконечной вертикальности, виноватый упадок Conte di Brescia, столь прекрасный мраморный портик в Лукке, что никто и никогда не останавливался на него взглянуть; и изображение; и слова Вильгельма Руфуса епископу Гандальфу Рочестерскому: — Клянусь святым ликом Лукки, Господь никогда не одарит меня добром при всем том зле, что Он мне учинил!{60}

Отрывая взгляд от пустого места в небе, где зашло солнце, Гвайн прекратил с запинками пятиться на годы и побежал, помчался через века. Порванное в клочья письмо мгновение лежало на неспокойном воздухе, потом подхватилось, рассыпалось по земле и унеслось от него, словно горстка вспугнутых в небо белых птиц.

II

Très curieux, vos maîtres anciens. Seulement les plus beaux, ce sont les faux[23].

Поль Эдель «Подделки и поддельщики»

На террасе кафе «Дом» сидел некто, напоминавший молодого Джорджа Вашингтона без парика (приблизительно тех времен, когда он дерзнул отправиться в край Огайо). Она читала книгу, безмолвно шевеля губами. Она пила жидкость желчного цвета из сферического кубка; и где-то каждые двадцать страниц подзывала официанта на безупречном французском: — Un Ricard…[24], и добавляла очередное однофранковое блюдце к Стопке перед собой. — Voilà ma propre Sainte Chapelle[25], сказала бы она об этой высокой башне (заготовленное предложение), если бы кто-нибудь пригласил ее к беседе, присев за столик. Никто не присаживался. Она читала. Любой мог бы видеть, что она читает «транзишн»{61}, если бы посмотрел. Никто не смотрел. Наконец слегка поклонился, словно через боль, небритый юнец, промямлил что-то по-американски и замер с грязной рукой на спинке стула за ее столиком. — J`vous en prie[26] сказала она ясно, опуская свой «транзишн», ожидая, перед тем как продолжить, когда он сядет. — Мерси, пробормотал он и оттащил стул к другому столику.

Париж раскинулась{62}, как исполненное обещание: Ни возрасту не иссушить ее, ни вычерпать привычке не дано ее бездонного разнообразья{63}.

Рядом человек в выступлении на столе демонстрировал два пальца, один был одет как мужчина, другой — как женщина. Трое пьяных молодых англичан распевали «Пикник медвежат». Трое грязных детей из Марокко продавали арахис сверху корзины и гашиш — снизу. Кто-то сказал, что в этот самый день в Bois[27] состоится полет воздушных шаров. Кто-то другой — что кости Карла Маркса захоронены в Хайгейте. Кто-то заметил: — Я правда иду на анализ. Психоанализ. Мальчишка с бородой, в состоянии черно-вельветной (corde du roi[28]) неухоженности, времени на выращивание которой надо не меньше, чем для бороды, сказал: — Мне надо показывать свои картины, надо их продавать, но как пригласишь людей, когда там он? Он умирает. Не могу же я выгнать его на улицу, когда он так умирает… даже в Париже. Девушка сказала, что недавно сняла виллу под Парижем в местечке под названием Сен-Фор-же. — Конечно, там отвратительно, и мне пришлось отвалить страшные деньжищи, чтоб выставить оттуда эту утомительную французскую семейку, но это же такой замечательный старый адрес для почты. Другая девушка сказала: — Мой консьерж возвращает всю мою почту с пометкой «энконю» ток потому, что я дала ей ток десять франков побуа[29]. Тех, кого скоро увидят в Нью-Йорке за чтением французских книг, здесь видели за чтением итальянских. Кто-то произнес с неразборчивым (blasé[30]) произношением: — Un café au lait[31].

Над этим показным избавлением от потенциала таращились официанты с холодностью остекленелого потворства, обожаемого всеми под него угодившими, также как все собравшиеся обожали грубость, которую звали самоуважением; презрение, которое звали врожденным чувством собственного достоинства; алчность, которую звали самодостаточностью; безвкусную, плохо скроенную одежду, восхваляемую за равнодушие, и широко разбросанные позерства высокой моды за Сеной, называвшиеся в зависимости от места проживания неподражаемыми или шикарными. Чудесен для широко раскрытых глаз, навостренных ушей и разумов эректильного свойства, выдающего наивный трепет заатлантического происхождения (оно всегда настороже под такими одинаковыми прическами, длинноволосыми и нечесаными — у мужчин, коротко подстриженными — у девушек), сей спектакль полностью воплощенной культуры. Они почитали за пик превосходства то, что здесь уже нечего прибавить или убавить: ни дерево не посадишь, ни здание не снесешь (они не посещали Ле-Бурже; развалины за Отель-де-Виль нашли живописными), нет ни слишком низких деревьев, ни слишком высоких зданий (те раздвигающиеся фонарные столбы на мосту Каррузель), ни единого бутона возможности, который бы уже не распустился в вечном расцвете искусственных цветов, ни пространства для того побега, что есть терпеливый цветок скромности.

«A mon très aimé frère Lazarus, ce que vous me mandez de Petrus l’apos-tre de notre doux Jésus…»[32], писала Мария Магдалена. «Notre fils Césarion va bien…[33]», писала Клеопатра Юлию Цезарю. Было письмо Александра Македонского Аристотелю («Mon ami…»[34]); Лазаря — святому Петру (касательно друидов); Понтия Пилата — Тиберию; исповедь Иуды (Марии Магдалене); документ, подписанный Верцингеторигом; записки Алкивиада, Перикла и письмо Паскалю (о гравитации) от Ньютона, которому в год смерти Паскаля исполнилось девятнадцать. Но мсье Шаль, выдающийся математик конца девятнадцатого века, заплатил 140 тысяч франков за эту коллекцию автографов, поверив в их подлинность: в конце концов, все они были написаны на французском. Так же Богоматерь явилась в Ла-Салетте Максимину и Мелани, представилась, заговорив на французском, которого они не понимали, перешла на местный говор, чтобы передать свои