Распознавания - Уильям Томас Гэддис

секреты, а затем для прощания вернулась на родной язык: чего удивительного, что заатлантические гости подступали к этому самому языку с таким трепетом? бормотали на нём с произношением, порожденным в лесах, на равнинах в необузданной свободе, произошедшим от огромности гор, смятая доля их уважения, с пиететом они подступали к одру, где все оттенки трупа ограждались от живой профанации гробоносцами Académie Française[35].

До удаления от природы, ошеломленные великолепием собственной культуры, которой не умели дать определения и потому верили, что ее не существует, заатлантические гости приучились восхищаться в этом аккуратно упакованном определении цивилизации тираническим притворством множества, стоящем на непокорных усилиях меньшинства, чванством тысяч, злоупотребляющих силами десятков, что время от времени восстают против этого тщеславного довольства прошлым, но вскоре вносят в него свою лепту, унавоживая своими изможденными смертями почву для высокомерия усовершенствованного ими языка; для горделивой рисовки интеллекта, ради чьего понимания и донесения назло всему они страдали; для кичливой произвольности вкуса, растущей из усилий тех, кого еще при жизни заклеймили безвкусными; для презрения к остальным, что растет из семян, высаженных под дождем презрения к себе; для догмата превосходства, основанного на оскорбительных дерзаниях, что сотворены в невозможной надежде, а потом вырваны как должное уже в виде догм из стиснутых перед падением рук.

От упрямого совершенства сумеречного острова Сите (вид с моста Искусств) до статичной развращенности Больших бульваров цивилизация была безупречна: привнося поверхностность в это совершенство, она впитала смотрящего и закрылась от творца: могла получить подражание не больше, чем русалка (хотя и слышалось эхо сирены Джибути{64}).

— Voici votre Perrier m’sieur: — Mais j’ai dit café au lait, pas d’eau Perrier[36] Сказал коротышка в шагреневом костюме, — Son putas, у nada mas. Putas, putas, putas[37]… Кто-то сказал: — Пикассо… Кто-то другой: — Кафка… Девушка сказала: — Ты намеренно пытаешься понять меня превратно. Конечно, я люблю искусство. Спроси кого угодно. Поблизости молодой человек с бородой принимал комплименты своей недавней выставке. Это была серия пейзажей в мадженте и крапплаке. Très amusant, gai, très très original[38] (он был французом). Это был фурор. Он сказал, что прошел четыре километра от Сен-Жермен-ан-Ле, обнаружил, что забыл все краски, кроме мадженты и крапплака, но все равно решил писать. Он говорил — Quelquefois je passe la nuit entière à finir un tableau…[39] Кто-то заметил, что в Швейцарии есть город под названием Глан{65} Кто-то рассказал анекдот о Каррузерсе и его лошади.

На правом берегу женщина сказала: — Вам понравится Венеция. Так похоже на Форт-Лодердейл. Мужчина за тем же столиком сказал: — Я ее поищу. Она живет здесь много лет, прямо рядом с Парижем, в местечке под названием Banlieu[40]. За другим столиком кто-то сказал: — Клянусь, с нами они почти такие же грубые, как друг с другом.

На Монмартре кто-то посмотрел на Сакре-Кер и сказал: — Как думаешь, а как они зовут эту чертовщину? Женщина рядом с ним ответила: — Зачем лезть на самый верх, я фотоаппарат не взяла. Девушка спросила: — Voulez vous voir le ciné cochon? Deux femmes…[41]

Над ними экзотичной и незваной высилась сама тема разговора, даруя утешение гротеска: тот мертвый белый византийско-романский сюрприз, взгромоздившийся выпуклыми пирамидами на Холме мучеников{66} в конце девятнадцатого века вскоре после того, как город закончил создание новой и всеохватной канализационной системы. Этот монумент (церковь) не в честь, как думали многие, победы французов над Пруссией, но в честь победы иезуитов над Францией. Рано стало понятно, что в рождении Игнатия Лойолы ошибка лишь в месте: страна его происхождения — Испания, но никто еще не превзошел Францию в профессиональном ориентировании чужих идей, и было очевидно (во Франции), что его Общество Иисуса добьется большего лишь во французском разуме. В середине семнадцатого века Общество испытывало трудности с янсенистами, да и вклад Паскаля нанес удар не слабее чуда святого Терна — реликвии, исцелившей малышку Маргариту Перье от fistula lachrymalis[42]: это было чудо янсенистов. Общество оправилось: нашло собственную Маргариту, и с любезными наставлениями и поддержкой отца Ла Коломбьера, ее духовника, она явила миру парад чудес, потрясший даже истинно верующих, — история, в сравнении с которой исцеление fistula lachrymalis, не самый красивый образ, бледнело до житейской биологии. Пронзительная повесть о Маргарите Мари Алакок переходила из уст в уста около двух столетий, пока наконец в 1864 году Папу Пия IX не атаковали прошением о высшем признании Пресвятого Сердца (ее больного органа). Более того, прошение и само приобщилось к чудесному, собрав двенадцать миллионов подписей в стране, где, судя по районным реестрам, три четверти невест и женихов не могли написать собственное имя. И десяти лет после канонизации не прошло, как папская булла посвятила Пресвятому Сердцу Вселенскую Католическую церковь, и с тех пор Общество отстаивало свою успешную авантюру против новых претендентов с тем же ловким сумасбродством, что проявило в ходе его достижения: против Девы Марии Ла-Салетта, против последователей Верности Вечному Розарию, даже против изобильной (85 литров в минуту) Богоматери Лурдской, чьи бутилированные дары скоро потекли рекой всюду, когда выяснилось, что они свободны от акцизных сборов и экспортных пошлин Республики. Со сторонниками, числом равными населению Афганистана, культ Сакре-Кер основал свою церковь на вершине того холма, куда однажды пришел святой Дионисий с собственной головой под мышкой. Посвятил Сердцу это новое «коммунальное сооружение», как его назвали, кардинал архиепископ Гибер, презрев редкие роптания и инсинуации, что общество украло Пресвятое Сердце у ведущего философа Англии, Уильяма Годвина, придумавшего его первым. И в конце концов разные культы избранной страны заключили мир: все-таки, как сказал монсеньор Сегюр, Дева Мария демонстрирует очень хороший вкус, избрав Францию театром своих явлений.

У Биржи женщина сказала: — Des touristes, oui, mais des sales anglais… là, regardez ce rype là…[43] И показала на человека с другой стороны улицы — вовсе не грязного англичанина, как она отмстила, а Уайатта, проживавшею поблизости. Когда он приехал без единого представления о Париже, ему повезло найти жилье в этом районе, анонимном в мире искусства. Здесь мало кто жил. Вся жизнь сосредоточилась у биржи. По воскресеньям здесь было пусто.

Знал он немногих, да и с ними виделся нечасто, За три года ни разу не написал от ну; и после года в Париже закончил семь картин, работая с девушкой Кристианой — светловолосой моделью с изящной