Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Что такое, что ты мне хотел показать? спросил Гвайн, оглядывая хлам. — Какая-нибудь картина, да, которую ты написал? Закончил? И сделал шаг к большой панели, а Уайатт вскинул руки, словно защищая ее. — А? Гвайн остановился. — Что такое? Что случилось? Разве ты не хотел что-то показать?

— Да, да, но я… хотел, но… вот. Глаза Уайатта бегали по полу, когда он резко наклонился и подхватил листок. — Да, вот-вот, сказал он, протягивая, видишь, это… вот чем я… занимался.

Он протянул листок с отсутствующим выражением лица, переплавившимся при взгляде на отца в отчаянную мольбу.

— Это? Все эти линии? сказал Гвайн, взяв листок.

— Да, это этюды перспективы.

— Понимаю, все эти линии, сходятся здесь вместе в одной точке.

— Да, промямлил Уайатт, снова пятясь к панели. — Исчезающая точка. Это называется исчезающая точка. Он во все глаза таращился на отца, но тут же отвернулся, когда Гвайн поднял взгляд, и замер на месте, дрожа всем телом, пока отец не вышел. И даже тогда не сдвинулся, но ждал, пока тяжелые шаги не застучали внизу лестницы. Тогда развернулся к панели, отодвинул от стены и взглянул на законченную копию картины Босха с новым выражением на лице.

За ужином тем вечером оба сильнее обычного уткнулись в тарелки с притворным застенчивым интересом, нервно следя друг за другом, но молча, пока Гвайн не подозвал Джанет открыть бутылку вина. Казалось, он готов просидеть за темным хересом олоросо весь вечер, начиная предложения и бросая, не закончив, поглядывая на сына с уклончивостью заговорщика — но при этом в заговоре без других посвященных. На миг их неморгающие взгляды встретились, затем Гвайн отвел глаза и принялся излагать историю отважного коварства старого итальянского гранта, Conte di Brescia[22], глядя при этом на столешницу «Семи смертных грехов» под дальним окном, ни единой тенью на лице не выдавая знание, что смотрит на подделку, ни единым намеком — воспоминание о старательных и плесневеющих картинах, которые он нашел закопанными в газетной обертке за сараем для телег тем вечером дня летнего солнцестояния много лет назад.

Когда на завтра пробило полдень — около четверти часа дня, — Джанет проследовала за отбытием Уайатта до входных дверей, где напутствия объяли его прощальным потоком крови, Пречистой крови, ныне как будто вечно у нее на устах: — О, Кровь неизреченная, горящая, горящая кровь, что я пролила и в какой омывалась с Любимым… и та дверь закрылась.

Багаж уже отправился на станцию, где Уайатт с отцом оказались только в сумерках и стояли молча. Небо было темного оттенка серо-голубого, окаймленное цветами ржавчины под водой. Гвайн как будто несколько раз нервно порывался заговорить, возвышаясь над сыном, с подрагивающими в кармане черного жилета пальцами. Наконец он выпалил: — Та картина с тобой? Уайатт выглядел побежденным, виновность залила краской его лицо, но тут отец перебил его задыхающуюся попытку заговорить. — Ее… ее картина, портрет твоей матери, который ты… который ты не заканчиваешь.

— Она, да, да у меня, в том ящике, вон в том ящике, выдавил Уайатт, задыхаясь, пытаясь с небрежной невинностью указать на ящик. — Она там, с… ну знаешь, другими картинами.

— Ты обязан ее закончить, ты обязан попробовать ее закончить, наказал ему Гвайн, — закончить, или она будет с тобой, и он прервался, глядя на лицо сына, где так мало черт выдавали его собственное, так давно угодив под господство «я». — Или она будет с тобой всегда, сказал Гвайн, вдруг вынимая пальцы из кармана жилета с теми самыми двумя большими инкрустированными византийскими кольцами из золота. — Вот, он протянул их. — Это было ее, это… было ее.

Уайатт взял их, спрятав, несмотря на размер, в ладони. Заговорил было, но отец, отвернувшись на восток, издал звук и застиг обоих врасплох, как застигает пловца на поверхности холодное течение, чья внезапность ловит судорогами и отправляет тело в онемелом изумлении на дно.

Солнце показало их неподвижные тени на перроне из необработанного дерева. Затем скрылось за облаком, и они исчезли. Когда солнце вышло вновь, теней уже не было.

Шли дни, затем недели, — и Гвайн, беспокойно покидая кабинет, мерил шагами темные коридоры, где в него при появлении вцеплялись зеркала на cruz-con-espejos, медлил чуть дальше них и молча глядел на Олайю или прислушивался к скрипу острых углов древесины вокруг, бормоча: — И забрал мою бритву! Забрал мою бритву!.. А затем, получив письмо: — Окончательная стойкость… да, перспектива, исчезающая точка…, перед тем как хотя бы его открыть. Он мельком взглянул на незнакомые почтовые штемпели, разглядел марку — Мюнхен, — и наконец забрал с собой почитать, прогуливаясь на чистом воздухе в это время года. Он шел к заброшенной стройке моста, никем не видимый, этот человек, родившийся в Бостоне в желтый день, когда на другой стороне Земли извергся вулкан Кракатау и ночь настала всюду с красным закатом, лишь теперь, на пороге зрелости, ожидающий, как Манто, пока его мчит время{59}, исполнения своего служения.

Новоанглийский вечер перенял зябкость завершенного дня — зябкость реальности, следующей за закатом. Приближался День Всех Святых и всех усопших верных, когда во Франции проходят пикники на кладбищах, а в Испании кладут хризантемы на могилы, рядом с венками бус и вычурными именами мертвых, где выделялось в своем холодном бдении имя Камиллы, ожидая.

Вина? пробормотал Гвайн, шагая с раскрытым письмом в руке. — Из-за чувства вины мой сын не может учиться на священника. Вина… Боже правый! неужели где-то под этой бушующей стихией страха, этой бездной крови и увечий, этими ужасами слабых умов скрываешься Ты… Чувство вины, Святые Небеса, а каких других христианских священников ты нам шлешь? или какие еще были? Глупец!., а я-то думал, смог его избавить. Возможно, знай он правду… Резкая дрожь прошибла все его тело, и он встал, как громом пораженный, быть может, от шока прошлого в голосе той женщины: — Языческий, да уж!., и его сбивчивого отступления: — Сам в нем побывал?.. Он шмыгнул, словно прочищая голову от пара памяти, поднявшегося из какого-то прохладного святилища глубоко в базилике былого; и расправил плечи, как когда возвращался из подземного митреума под церковью святого Климента Римского. И вдруг принялся искать в пустом небе солнце.

Но внезапно остывший воздух — и это письмо — вырвали старика в настоящее, от него