Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Он ухватился скрюченными пальцами за край стола, как будто иначе стол поскакал бы от него к дверям, как норовистый конь.

Луиза смотрела на него во все глаза, отчего напряжение между ними только усиливалось.

– Мое пребывание при наваррском дворе подошло к концу, я вынуждена проститься с вашим величеством.

Новость застала короля врасплох, он даже отшатнулся.

– Этого объявления я и страшился. Не могу позволить вам взять и исчезнуть. С чем я останусь после вашего отъезда? С безнадежным желанием, с растущим расстоянием и с мечтой о том, чему не суждено сбыться?

– Вы – король, государь, для вас нет ничего невозможного.

– Да, я король, но мое сердце отдано во владение вам. Наваррскому двору недостает света, пышности и страсти, от которых вибрирует ваша Франция. – Он отвернулся к окну. – Здесь властвуют суровость и скупость. Королева Наварры говорит со мной только о долге. Ей во всем недостает чистоты. Я кажусь себе всего лишь тенью, всего лишь одним из участников ее крестового похода за расширение влияния протестантизма.

Луиза шагнула к нему, вложив в это движение всю свою грацию.

– О нет, при французском дворе вы были бы далеко не тенью, там вы были бы первым принцем крови, вас уважали бы, к вам бы прислушивались.

Его поразил контраст между этими двумя женщинами. В отличие от Жанны, воплощения набожности и решимости, Луиза была соблазном и легкостью во плоти. Антуан почувствовал, как его охватывает жар, и тепло от камина было здесь совершенно ни при чем. Ему стало понятно, почему Луиза представляется его жене страшной опасностью.

– Когда я увижу вас снова? – спросил он.

– Во власти вашего величества увидеть меня совсем скоро. Хотя существуют, очевидно, жертвы, на которые не решается пойти даже король, – проговорила она чуть слышно.

– Что, если бы я решился на этот шаг? – с вызовом спросил он.

Луиза пристально смотрела на него, и он знал, что она угадывает в его взгляде готовность на все.

– Если бы вы приехали в Париж, там была бы я, – прошептала она. – Цена вам известна.

Король стиснул челюсти. Она вынуждала его это произнести:

– Вы подталкиваете меня к отречению.

Луиза ответила не сразу, шепотом, таким сладким, что он грозил растаять, не достигнув его слуха:

– Я ничего от вас не требую, государь.

Нежность, с которой это было произнесено, коснулась его кожи, как нечаянная ласка.

Больше не в силах сдержаться, он схватил ее за плечи и привлек к себе для поцелуя. Ответив на его поцелуй, она мягко отстранила его.

– Не сердитесь на меня, государь, но только ваше величество может решить, какое будущее нас ожидает.

Габриэль

Раскаленная доска жгла ему щеку. Монтгомери, совершенно обнаженный, лежал на животе, с раскинутыми руками, с крепко связанными ногами, с обращенными к небу ступнями. Поза полнейшей уязвимости, как в далеком детстве.

– Сто ударов! – объявил стражник.

Палка ударила по доске рядом с его лицом. Монтгомери вздрогнул всем телом, не в силах совладать с приступом страха. Палач постучал себя по ладони орудием пытки, отполированным долгим применением. От этой подробности Монтгомери чуть не стошнило. Сколько несчастных до него подверглись этой каре?

Краем глаза он видел стоящих вокруг него невольников, их лица выражали обреченность людей, не способных ни смотреть, ни отвести взгляд.

Он вспомнил Сервантеса, объяснявшего, что, в отличие от избиения бичом, превращающего спину в лохмотья, после наказания палками ценную рабочую силу можно выгонять на каторжные работы уже через несколько дней. Внутренние повреждения не чреваты нагноениями, неизбежными при открытых ранах.

– Сто ударов! – повторил палач и отступил, чтобы лучше размахнуться. – Тебе повезло. Если бы твое бегство причинило хоть малейший ущерб, наказание было бы в тысячу раз тяжелее!

На Габриэля обрушился первый удар. От невыносимой боли он не сдержал крик. Посыпались новые бесчеловечные удары. По мере того, как палач исправно делал свое дело, чувствительные нервы в ногах невольника превращались в раскаленные угли. Лицо его залепила пыль, смешанная с потом и слезами. Боль накатывала учащающимися волнами, каждый новый удар усиливал агонию от предыдущего. Ноги от щиколоток до самой поясницы пожирало свирепое пламя. Ни крови, ни зияющих ран, только страшные ушибы, все больше превращавшие его тело в кусок терзаемой плоти.

Удары сыпались и сыпались, им не было конца. На пятидесятом ударе у него свело челюсть от упорных стараний сдержать крик. На семидесятом весь мир сжался в один плотный пульсирующий комок боли. А потом он впал в спасительное беспамятство.

Его привели в чувство, окатив ведром воды.

– Уж не решил ли ты, что тебе позволят валяться в обмороке? – оскалил зубы палач. – Нет уж, тебе придется до донышка испить чашу моих стараний.

Семьдесят первый удар, показавшийся самым жестоким, исторг из Монтгомери истошный вопль, а его тело выгнулось в тщетной попытке освободиться. Вскоре голоса и все прочие звуки стали понемногу стихать, вместо них он слышал только глухой гул. Оглушенный ударами собственного сердца, Монтгомери словно бы и не ощутил сотого удара: мучения превратили его тело в бесчувственный студень.

Жанна д’Альбре

Время шло, Жанна могла только ждать. То, что Антуан взял старшего сына на охоту, было в порядке вещей. Необычно было другое: то, что их сопровождала целая свита. Дожидаясь в нетерпении их возвращения, она ходила взад-вперед по своей аскетичной спальне, время от времени замирая у окна и вглядываясь в горизонт. Но там ничего не было.

Внезапно распахнулась дверь.

– Ваше величество, записка.

Жанна лихорадочно схватила бумагу и быстро прочла. Поверить в прочитанное было невозможно, она осела на стул и еще раз вгляделась в скачущие перед глазами строки.

– Оставьте меня одну, – приказала она.

Сейчас, в состоянии, близком к обмороку, ей требовалось одиночество. Хотя сердце колотилось на пределе возможностей, все тело превратилось в скалу, стачиваемую камнепадом. Никто не должен был наблюдать ее катастрофу.

Подняв голову, она уставилась на темные окна башни по ту сторону двора. За ними находилась опустевшая, онемевшая комната. Не будь она королевой, она бросилась бы туда и наполнила комнату сына воплем раненной в самое сердце матери.

С самого рассвета она на что-то надеялась: то на простое опоздание, то на недоразумение, то даже на несчастный случай. Что угодно, только не это подлое предательство! Какой отец отнимет вот так сына у матери? Какой отец вырвет вот так родного сына из божьего лона?

Поняв, что Антуан и Анри уже