Константинопольский невольник - Мюриель Романа

не вернутся, она вспоминала события последних дней и начинала видеть пугающую закономерность. Сначала из библиотеки стали исчезать книги, потом раньше срока, задолго до зимы, слуги стали извлекать на свет шубы, чинить дорожные сундуки, готовить в дорогу лошадей. Жанна, привычная к мужниным проказам, не принимала всерьез его воркование с куртизанкой-католичкой, присланной двором Медичи.

Будь все они прокляты!

Папистский заговор стал ясен ей как божий день. Она не только чувствовала себя преданной – гораздо хуже было чувство, что она оказалась последней дурой.

Спору нет, обращение ее мужа и сына в католичество – это победа ее врагов, в особенности королевы-матери.

Пускай уезжает, только без моего сына!

Анри был еще ребенком, его слово не имело веса. Ему требовалось утешение, но его все реже подпускали к матери, единственной, кто мог его успокоить.

После смерти двух первенцев Жанна перестала доверять кормилицам. Первая, желая отучить ее младшенького плакать, не придумала ничего лучше, чем бросить его кухарке из одного окна башни в другую. Малыш упал в ров и не выжил.

Вторая так старалась защитить доверенного ей младенца, что слишком туго его спеленала, отчего бедняжка задохнулся. Нерадивость стоила обеим жизни: обе были казнены. С тех пор Жанна растила единственного выжившего сына одна, ни на кого больше не полагаясь.

Колыбель ему она заменила черепашьим панцирем. Панцирь этот, обладавший защитными свойствами, поколениями передавался от матери к дочери в семье пиренейских колдуний. Спать в нем полагалось, конечно, только девочке, но ради Анри Жанна была готова нарушить эту многовековую традицию.

В глубине души она чувствовала, что ее сыну предначертана великая судьба, куда более величественная, чем то, что могло посулить ему маленькое наваррское королевство. Переезд к французскому двору пошел бы на пользу его образованию. Несчетное число раз Жанна грезила о соглашении, по которому он стал бы супругом великой французской королевы, такой знающей, такой утонченной. Рука об руку с наследницей Медичи Анри гулял бы по великолепным садам Лувра, среди рукотворных водопадов и клумб с белыми лилиями, слушал бы итальянскую музыку, вкушал бы отменные яства. Начальник королевской гвардии приставил бы к нему лучших наставников военной премудрости. Оставайся там Монтгомери, этот дьявол во плоти, он передал бы Анри свои навыки и элегантность.

Жанна горестно вздохнула. Теперь ее мечта осуществлялась, но далеко не так, как она надеялась. Анри, которого она, возможно, никогда больше не увидит, перейдет в католическую веру.

По будущему, которое уже не осуществится, поздно было лить слезы. Проглотив их и свою ярость, она поклялась себе, что заплатит любую цену, лишь бы вернуть сына. Правда, клянясь, она знала, что нельзя давать клятвы, сдержать которые, возможно, не удастся. Просто если бы она прогнала эти мысли, то ей осталось бы только ждать смерти. Но, унаследовав решительный характер своей матери, сестры Франциска I, она знала, что ни за что не откажется от своей цели.

Луиза

Луиза, постукивая по мрамору каблучками, переступила порог приемной залы. Их ждала королева-мать – статуя черного дерева в своем неизменном траурном облачении. Луиза жалела, что корсет мешает ей дышать полной грудью, как того властно требовал обуревавший ее восторг, чувство одержанной победы.

Уголком глаза она видела, как закрылось, подобно воротам осажденной крепости, грубо вытесанное лицо герцога де Гиза. К нему наклонился его брат, кардинал Лотарингский, наверняка шепча что-то враждебное. Луиза наслаждалась их досадой, как самым упоительным эликсиром. Влияние лотарингских львов слабело на глазах, и виновницей этого была она. Но эту захватывающую картину портило дурное предчувствие, происхождение которого она пока что не могла определить.

Вышагивавший рядом с ней Антуан Наваррский, прямой, как шпага у него на бедре, то и дело дотрагивался до парчового рукава Луизы, как будто хотел убедиться, что она не растает, как порожденный его желаниями мираж. Мадлен, стоявшая в толпе придворных, улыбнулась ей заговорщической улыбкой.

Приближаясь к трону, Луиза увидела во взгляде Екатерины торжество, которое она так умело скрывала от остальных. Путь Антуана к католическому алтарю был гвоздем, забитым в гроб честолюбия Гизов. После отъезда в Шотландию их племянницы Марии Стюарт власть их при дворе слабела и тускнела, как фреска в старом замке. Пора им было понять, что не одни они умеют плести нити власти.

– Мой друг, какая радость приветствовать вас и вашего сына при дворе!

Звонкий голос регентши разнесся по всему залу. Антуан с достоинством поклонился, его взгляд был исполнен уважения.

– Мы здесь для того, чтобы послужить миру между двумя нашими королевствами, ваше величество.

Герцог де Гиз сжал кулак на рукояти своей шпаги, костяшки его пальцев побелели от еле сдерживаемого гнева. Что до кардинала, то его гладкое лицо хранило беспристрастность, положенную церковнику, хотя глаза горели ледяной яростью. Гизы всегда считали двор своей вотчиной, и вот теперь первый принц крови оспаривал их место советников короля!

Луиза поймала на себе едкий взгляд герцога де Гиза и ответила на него пленительной улыбкой. Досада лотарингских братьев была для нее тем более сладостной, что переходу короля Наварры в католичество им нечего было противопоставить. Усомниться в искренности Антуана значило бы поставить под сомнение способность могущественной Церкви возвращать в свое лоно заблудших овец.

Предзакатный свет, просачивавшийся сквозь витражи, окрашивал лица придворных в угрюмые цвета, превращал герцога де Гиза в каменную горгулью, а его свиту – в угрожающие тени. Кардинал Лотарингский, гневно шагая, покинул следом за братом зал, волоча за собой свою пурпурную мантию, как кровавый след.

Луиза скорее почувствовала на себе, чем увидела жгучий ревнивый взгляд Антуана. Этот король, привыкший усилиями воли добывать все, чего пожелает, позволил ей заманить его к крестильной купели. Это был медведь, польстившийся на мед ее прелести. Гизы побеждали его на полях сражений, она же возобладала над ним одними сладострастными вздохами и томными обещаниями.

Перед началом пира Луиза улучила минуту и подошла к королеве-матери.

– Поздравляю, мадам, вы превзошли мои ожидания, – шепнула ей государыня.

– Я всего лишь на совесть служу вашему величеству, – ответила молодая женщина с реверансом.

Ночь с Антуаном, ждавшая ее, должна была стать печатью их согласия, плотским подтверждением политического обращения, нарушавшего порядок на шахматной доске королевства.

Изабо ненадолго отошла от принца де Конде, чтобы обратиться к Луизе:

– Мадам, это день вашего триумфа, вы великолепны!

Луиза с улыбкой обернулась к младшей подруге:

– Благодарю, Изабо. Что нового у вас с Конде?

– Я следую вашим советам и заставляю его изнывать от предвкушения.

– Смотрите не переусердствуйте.

– Ни за что!

Шелка и самоуверенная