Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Клодина

Темень подземелья не могла затмить всю гнусность положения, в котором они оказались. Клодина чувствовала, как по ее спине струится пот. Годы, проведенные при дворе, никак не подготовили ее к оттоманской тюрьме и ее грязи, уже испачкавшей всем им туфельки.

Через решетки соседних камер видны были другие узники, тоже пытавшиеся не выдавать переполняющее их отвращение. Оборванный нищий что-то бормотал в своем углу не непонятном Клодине языке. Левантийские купцы ссорились на раздражающей смеси арабского и греческого. Мысленно она взяла на заметку кое-какие выражения, полезные для ее собственного лексикона – на случай, если они отсюда выберутся…

Изабо сидела на трухлявой лавке и отчаянно обмахивала веером себя и сидящую рядом Мадлен. Фанфи аккуратно протирала Луизе лоб кружевным платком, Совушка сторожила вещи, усевшись на них верхом. Брантом расхаживал взад-вперед, не в силах унять свой гнев.

– По их словам, мы нарушили порядок, – сказала Клодина.

Гасконец закатил глаза.

– Это смешно! Мы и беспорядок? Нас обокрали, и нас же бросили в темницу!

– Если бы вы позволили вести переговоры мне, дорогой кузен, то я уговорила бы стражу, играя на тонкостях языка. Но нет, вам понадобилось встрять, дать волю вашему неуместному гневу!

Брантом уставился на нее.

– Неужели, кузина? «Тонкости языка»?

Он собирался продолжить, но вдруг появился надзиратель, и оба прикусили языки.

Надзиратель со злорадной ухмылкой поигрывал ключами и при этом делал выразительный жест – тер указательный палец о большой. Это понятное во всем мире свидетельство алчности послужило Клодине грубым напоминанием об их дилемме. Мысль о деньгах королевы-матери, единственной их надежде на успешное завершение миссии, отзывалась у нее в голове свинцовой тяжестью. Каждый золотой символизировал надежду и доверие Екатерины. Было бы гадко потратить их на так называемый штраф.

– Он хочет мзду за наше освобождение, – перевела Клодина.

– Я понял, – сердито буркнул Брантом. – Мне тоже известны «тонкости языка».

Она повернулась к своим спутницам и прочла на их лицах сомнение. Золотые монеты были надежно спрятаны в их платьях, зашиты в юбки.

– Выше голову, дамы, я все улажу, – бросил гасконец и выпятил грудь.

– Об этом не может быть и речи, достаточно с вас «нарушения порядка», – отрезала Клодина.

Она еще раздумывала, как лучше повести переговоры, как вдруг ее внимание привлекло случайное движение Изабо. В мочках ушей ее подруги сверкнули в лунном свете, сочившемся сквозь решетки, жемчужные серьги – подарок принца де Конде. Сама она считала эти серьги излишним хвастовством, плохо совместимым с их задачей. Но теперь тщеславие Изабо могло сослужить им неоценимую службу.

Габриэль

Монтгомери не осмеливался смотреть вниз.

Только что под его тяжестью осыпалась тропа. Он прижался спиной к скале, ухватился руками за крошащийся камень и вцепился пальцами ног в то, что осталось от тропинки. Казалось, пустота сейчас всосет его, как невидимое ненасытное чудище. Он знал, что храбр, но сейчас этот яд – страх – парализовал его сильнее, чем самый опасный враг. Небывалый ужас сковал его волю, мышцы, дух. Тело, изогнувшееся, как туго натянутый лук, лишилось способности шевелиться. Он был уверен, что стоит ему шелохнуться – и он ухнет в пропасть.

Как так вышло? Прошлая его попытка побега рухнула из-за предательства, и о каре, которой его за это подвергли, не позволяла забыть острая боль в ногах. Но боль была пустяком по сравнению с ужасом. Он прижимался к скале, как будто хотел в нее врасти, проникнуть, пронзить ее насквозь и выбраться наружу по другую сторону Земли, неважно где, лишь бы подальше от этого гиблого места. Наказание палками не выбило из него неодолимой тяги к свободе, зато научило, что нельзя никому доверять.

С некоторых пор он стал замечать, что тюремщики с нетерпением ждут часа молитвы, хотя и являются верующими магометанами не больше, чем он. Молитва служила им поводом хотя бы ненадолго избавиться от опостылевшего давления их собственного начальства.

И вот Габриэль улучил момент, когда надзор в очередной раз ослаб, чтобы опять попытаться сбежать. Смешавшись с толпой рабов, сгибавшихся под тяжестью мешков с землей, он вымазал себе грязью руки, лицо и голову, чтобы сойти за местного, украдкой скользнул вдоль стены, а дальше поспешил прочь, сгорбившись, чтобы казаться меньше ростом.

Вместо того чтобы броситься в порт, как при прошлой попытке побега, он добрался по кривым улочкам до городских ворот. Там он подсобил старичку-водоносу и благодаря ему сумел незаметно покинуть город, а потом заторопился дальше, перебегая от пальмы к пальме, от одного дикого кактуса к другому.

Все свои надежды на спасение он возлагал на то, чтобы укрыться за горой. Там, по другую сторону, его никто не знал. Он решил, что прикинется ограбленным торговцем, – так будет проще объяснить свое жалкое состояние. Воодушевившись тем, что сумел обмануть бдительность своих тюремщиков, он последовал за ничейными козами.

Увы, козья тропа осыпалась, от нее осталась жалкая полоска не шире человеческой ладони. От увиденного внизу кровь застыла у Габриэля в жилах. Под ним разверзся край света, которому не было предела. Это было прекрасно и пугающе.

От созерцания бездонной бездны его отвлек звук, похожий на цоканье языка. Не в силах пошевелиться, задыхаясь, он посмотрел в ту сторону, откуда донесся звук.

Там, где кончалась скала, образовался каменный навес, и под ним стоял пастушок на тонких, как тростинки, ножках. Он с насмешливой улыбкой наблюдал за попавшим в беду Габриэлем. Пропасть под ногами его, похоже, не очень смущала.

– Дай твою палку! – взмолился Монтгомери по-турецки – кое-какие слова на этом языке он успел выучить.

Он был уверен, что протянутый пастуший посох может стать его спасением, поэтому повторил свою просьбу уже приказным тоном, хотя понимал, что не в его положении можно чего-либо требовать. Платить ему было совершенно нечем, оставалось уповать на сострадание.

Он был готов позавидовать подходившей к нему козе, ее ловкости и бесстрашию. Но не столкнет ли она его в пропасть? Он шипел, кряхтел, всячески пытался отпугнуть козу, но все напрасно, животное неумолимо приближалось. Монтгомери до того взмок, что его спина заскользила по камням. Смерть подступила к нему вплотную.

Нет! Только не из-за безмозглой скотины!

Животное, почуяв, наверное, его страх, развернулось и побрело прочь. Тогда Монтгомери, сделав над собой невероятное усилие, повернул голову к пастушку.

– Твоя палка! – повторил он дрожащим голосом.

Мальчишка погладил свою козу, поднял посох и