Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Он с гримасой досады извлек из складок широких шаровар подзорную трубу, обстоятельно изучил в нее горизонт и так же тщательно сложил свой инструмент.

– Оказывается, моя добрая посудина припустила вперед, как шустрая кобылка, а я и не заметил! Это не трубы, а минареты, мадам! Этим вечером мы будем в Константинополе.

Хорош моряк! Уж не выиграл ли он свое судно в орлянку? С таким бездельником можно было всего ожидать. Или перед ними плод немыслимого соития Пандоры и Зевса? Тем скорее им хотелось сойти на сушу.

Изабо

Солнце испепеляло многолюдные причалы, в искрящейся воде Босфора отражались стройные минареты. Для Изабо эта первая встреча с Константинополем стала ослепительным сочетанием бьющей в глаза пестроты и невиданного хаоса. Торопясь за Луизой, Клодиной, Мадлен и Брантомом по оживленным улицам, она таращила глаза на прилавки с тысячами диковин, жадно втягивала ноздрями пьянящие ароматы.

Все это совсем не походило на рынки ее родного Перигё и даже Парижа. Воздух дрожал от влажной жары и был насыщен незнакомыми запахами, кружившими голову. Из лавок тянуло вонью плохо выдубленной кожи, прилавки бакалейщиков разили наповал запахами гвоздики и шафрана, от сгибающихся в три погибели носильщиков шибало едким потом.

Заклинатель змей, сидевший с поджатыми ногами, заставлял своих кобр извиваться под заунывные звуки флейты, его медная миска слепила прохожим глаза. Навьюченные тяжелыми тюками ослики с трудом брели сквозь толчею, позвякивая колокольчиками на шее в такт своим шагам.

– Взгляните на эти ковры! – восхищенно воскликнула Изабо, указывая пальцем на переливающуюся гору, где венецианский пурпур соседствовал с персидской синевой.

Но при этом ее не отпускал страх. Во взглядах разглядывавших их мужчин не было даже подобия учтивости, присущей французским придворным. Своими узкими корсажами и кружевными рукавами вся четверка привлекала внимание любопытных, как экзотические птицы в вольере.

Платье Изабо из светлого дамаскина, шедевр ее парижской портнихи, показалось ей вдруг неуместным и даже неприличным. Приподнимавший грудь корсет, превращавший ее в воплощение красоты по-французски, здесь делал ее предметом вожделения. И все же частица ее – та, что с ранних лет научилась применять красоту как оружие, – не могла не наслаждаться интересом, который она вызывала. Шмыгавшие мимо них женщины, безмолвные призраки, закутанные с ног до головы, казались ей бесплотными существами, лишенными мощнейшего женского оружия – способности соблазнять.

– Замечаете, как угадываются формы этих дам, стоит солнцу пронзить своими лучами ткань их одеяний? – пробормотал Брантом как бы про себя.

Нет, на это она не обратила внимания. Что ж, мужчине виднее. Гасконец продолжил:

– То, что они прячут глаза, делает дьявольски привлекательными их губы. Возникает желание целовать их, которому трудно противиться. Здесь, как и повсюду, женщины искушают нас, несчастных.

Изабо спрятала ухмылку. Даже на другом конце света мужчины оставались собой: в своей собственной похоти они готовы обвинять женщин. Впрочем, привычкам местных женщин трудно было не удивляться. Как они умудряются видеть сквозь черную ткань, закрывающую лицо? Мужчинам оставалось впиваться взглядом в их ненакрашенные губы. Были и такие, кто покрывал только голову. Как они терпят жару под этими накидками?

Некоторых особ несли в паланкинах полуголые чернокожие невольники, чьи обливающиеся потом тела являли собой карту мускулов, которую Изабо была бы не прочь исследовать, будь это возможно… Гоня столь постыдные мысли, она сосредоточила внимание на белых невольниках, что-то строивших неподалеку. При виде этих пленных христиан у нее сжалось сердце. Вот более пристойное зрелище – и более приличествующие даме чувства.

Но это благопристойное наблюдение было резко прервано. Босоногий мальчишка, верткий, как угорь, сорвал с ее пояса расшитую суму и был таков.

– Хватайте его!

Ее крик потонул в какофонии базара. Брантом бросился за воришкой, бесцеремонно расталкивая торговцев и праздношатающихся. Но мальчишка знал закоулки базара, как свои пять пальцев: в считаные секунды он исчез, испарился, как джинн, только его и видели.

Пришлось запыхавшемуся гасконцу вернуться несолоно хлебавши.

– Сдается мне, все они здесь – сообщники, – проворчал он, поправляя на себе камзол. – Этот сброд встает друг за друга горой.

Суматоха привлекла внимание султанской стражи. К пятерым чужакам приблизились быстрым шагом три важных янычара в ярких одеяниях и тяжелых тюрбанах. На поясе у каждого сверкали серебряные ножны кривых ятаганов. Старший из них – с седеющей бородой, свидетельством многолетней службы, – сурово оглядел их. Его взгляд задержался на декольте четырех француженок: никакая приличная женщина не посмела бы так щеголять на улицах Константинополя.

Янычары начали допрашивать их на своем гортанном языке.

– Самое время доказать, что на борту корабля вы не зря тратили долгие часы на изучение турецкого языка, – шепнула Луиза Клодине.

– Уличный диалект – не то же самое, что книжный язык. Они так частят, что я не разбираю слов, а тут еще их акцент…

– Сделайте усилие, очень прошу! – взмолилась Изабо.

– Не могли бы вы говорить медленнее? – попросила янычар Клодина по-турецки. – Простите мне мой выговор.

Стражники переглянулись с презрительной усмешкой. Женщина смеет обращаться к ним напрямую? Да еще на их языке? Двойная дерзость!

Клодина не унималась, стараясь правильно выговаривать слова и подыскивать такие, которые объяснили бы положение, не выдавая истинную цель их миссии. Но Брантом не смог дальше выдерживать это покушение на свою дворянскую честь.

– Señores![4] – вмешался он. – Господа! – Его неуклюжая смесь испанского и французского сопровождалась выразительными театральными жестами. – Мальчишка… Вор… Вы понимаете?

Но его вмешательство только ухудшило ситуацию. Самый молодой янычар, держась за рукоять своего ятагана, угрожающе шагнул к нему.

– Сжальтесь и замолчите!.. – пробормотала Клодина, старавшаяся умаслить стражников улыбкой.

Вся их миссия, все тщательные приготовления грозили кончиться неудачей из-за какого-то украденного кошелька! Но было уже поздно. Старший янычар пролаял сухой приказ, двое его подчиненных подступили к Брантому. Клодина в ужасе увидела, что тот стискивает эфес шпаги. Стоит ему ее выхватить – и… Она торопливо схватила его за руку.

– Не сделайте наше положение еще хуже, – прошептала она. – Пойдемте с ними.

Сопровождаемые стражниками, они побрели по извилистым улочкам вглубь города. Служанки семенили сзади, пыхтя под тюками.

Изабо искоса поглядывала на своих спутниц. Луиза хранила высокомерный вид, так хорошо ей служивший при дворе Екатерины. Ее лицо не выражало никаких чувств, как будто арест был всего лишь мелкой неприятностью на обыкновенной прогулке. Ее внутреннее напряжение выдавали только вцепившиеся в четки пальцы.

Мадлен, наоборот, не удавалось скрыть тревогу. Изабо видела, как она спотыкается на неровных булыжниках. Сама она тоже чувствовала растущую панику. Переглянувшись с Клодиной, она прочла в глазах подруги ту же мысль: возможно,