Константинопольский невольник - Мюриель Романа

напоминавшими о прошлых боях, и собирался выжить в предстоящем. Вот над ним и должен был возобладать Монтгомери, если до того ему удастся сладить со всеми остальными.

По взмаху хозяйской руки зарокотали барабаны. По этому сигналу борцов вытолкнули на середину арены. Началась беспорядочная свалка. Все толкали друг друга, масло мешало ухватиться, так что приходилось бодаться лбами, наклонив голову и выставив вперед плечи. Монтгомери перемещался в толчее, сберегая силы, но от его ударов трещали затылки, песок под ногами багровел от брызг крови. Упавших замертво торопливо оттаскивали.

Один из рабов попытался сбежать, перепрыгнув через дощатое ограждение, но безжалостная толпа толкнула его обратно, на середину арены, где его тут же опрокинули и затоптали. Вырванный из ограды кол так и остался зажатым у него в кулаке.

Вскоре попа́дали все, кроме того самого великана с ручищами толщиной с древесный ствол. Он посмотрел на графа со свирепой улыбкой и напал на него, меся воздух пудовыми кулаками. Но Монтгомери ловко избегал ударов, изучая при этом слабые стороны противника.

Колосс наконец сумел ухватить его за шею и сдавил, словно тисками. Граф решил, что сейчас ему придет конец, у него уже потемнело в глазах. Но разве пристало бывшему капитану французской королевской гвардии принять смерть здесь, от рук раба, потешая варваров! Собрав последние силы, он вдавил пальцы в глазницы гиганта, заставив того истошно завопить и разжать хватку. С налитыми кровью глазами он опять бросился на Монтгомери, но тот швырнул ему в лицо горсть песка. Это обеспечило передышку – увы, слишком короткую.

Прижатый спиной к ограждению, Габриэль вспомнил слова Сервантеса: «Побеждает не сила, а божественная геометрия движения». Крики толпы превратились в невнятный далекий ропот. Мир Габриэля сжался до кольца Дестрезы[5], словно начертанного на песке, до невидимых углов и линий, соединявших его с противником.

Тот бросился на Монтгомери. Время замедлилось. Габриэль чувствовал теперь песчинки под ногами и поток воздуха на своей коже. Его тело откликалось на все происходившее еще до того, как мозг успевал сформулировать мысль, и вращалось с грацией танцора. Гигант обрушивался на него, но мгновением раньше граф уже оказывался в другом месте.

Колосс атаковал все яростнее. Монтгомери же все точнее действовал по науке Сервантеса – просчитывал каждое движение, чеканил каждый шаг. Он чувствовал, как с каждым неудачным ударом растет отчаяние его противника. По лицу гиганта струился пот, его броски делались все беспорядочнее, он уже изрыгал гневный рев.

Приближался решающий момент. Монтгомери замечал уже усталость противника по напряжению его плеч, по тому, как тот все сильнее припадает на правую ногу, теряя равновесие. Сервантес научил Габриэля читать эти знаки и ждать того мгновения, когда окончательно прорисуется геометрия боя.

Наконец великан, яростно атакуя, раскрылся: в его защите образовалась брешь. Расчет Монтгомери оказался верен. В три шага – раз-два-три, словно танцуя смертоносную павану[6], – тело Габриэля обрело текучесть воды. Обернувшись на долю секунды, он вырвал из ограды кол и вонзил его в правую глазницу противника, под самую бровь. Раздался треск, отозвавшийся дрожью в его собственных костях, – и огромное тело гиганта затряслось, сокрушенное этим неожиданным оружием. С душераздирающим криком он пошатнулся и рухнул, подняв облако светлой пыли.

Барабаны умолкли вместе с криками толпы. Шум борьбы сменился мертвой тишиной. Монтгомери выпрямился, с трудом переводя дыхание. Сердце его отчаянно колотилось.

Он остался жив.

Луиза

Монтгомери, снова закованного в цепи, толкнули на середину арены, откуда он с горделивым презрением оглядел притихшую толпу.

Уже целый час Луиза сжимала кулаки в широких рукавах своей монашеской рясы, под толстой шерстяной тканью непрерывно струился пот. Она настояла на том, чтобы Антонио, Брантом и брат Феликс взяли ее на торги: как-никак она – главная в Летучем эскадроне.

На самом деле ее обуревало желание увидеть Габриэля, как ни боялась она стигматов пленения на его теле. Страх сменился восторгом: он остался прежним красавцем с осанкой и мускулами гладиатора.

Под защитой трех спутников она с бьющимся сердцем вступила во двор – единственная женщина в этой горластой толпе. Все четверо примостились в тени колонны, среди участников торгов.

Дворик с трудом вместил всех желающих, из-за тесноты было невыносимо душно, стоял нестерпимый запах пота. Луиза то и дело украдкой подносила к носу платок, смоченный розовой водой.

Пока продолжалась борьба невольников, она едва сдерживалась, чтобы не выкрикнуть имя Габриэля, и молча молилась, чтобы он остался жив. Каждый полученный им удар болью отзывался в ее сердце.

Когда он выпрямился, весь в крови, но живой, она перевела дух. Но до конца его мучений было еще далеко.

Приближалось начало аукциона. Брат Феликс указал пальцем на толстяка с густыми усами и глазками хорька:

– Этот албанец разводит рабов. Человек, который интересует вас, наверняка вызовет интерес и у него. Если он его купит, то будет использовать как производителя, для спаривания с рабынями, равными ему по красоте.

Луизе неприятно было это слышать. Она видела, как усач пожирает взглядом Монтгомери, прикидывая, сколько за него предложить.

– Худший вид рабства нельзя вообразить! – отозвался на услышанное Брантом, пряча усмешку.

Луиза бросила на него негодующий взгляд, и он прикусил язык.

Аукцион начался. Каждое новое предложение цены заставляло Луизу дрожать, она в отчаянии перебирала мокрыми пальцами четки и молилась об удаче.

– Сто дукатов! – выкрикнул заводчик.

В толпе засвистели.

– Сто двадцать! – пробасил один потный толстяк.

Ему захлопали.

– Сто пятьдесят! – небрежно произнес брат Феликс.

Его предложение было встречено криками одобрения.

Торги ускорились. Луиза вглядывалась в лица вокруг, гадая, кто первым выйдет из соревнования. Толстяк потел все обильнее, но упорно торговался. Заводчик сохранял спокойствие, но выдавал себя нервным постукиванием пальцами по колену.

Монтгомери держался безразлично, как будто забыл, что решается его судьба.

– Двести пятьдесят дукатов!

В этот раз в голосе брата Феликса угадывалось напряжение. Это было близко к пределу того, что могли предложить тринитарии. Толстяк кусал губы, явно колеблясь, стоит ли ему дальше торговаться. Заводчик качал головой, показывая, что готов выйти из игры.

Луиза затаила дыхание. Неужто победа?

– Тысяча дукатов!

Это произнес сильный ясный голос. Все присутствующие обернулись на него. На победителе были богатые турецкие одеяния. Раньше Луиза не обращала на него внимания. Брат Феликс уныло уронил голову.

– Продано!

Монтгомери, стоявший посредине арены, посмотрел на загадочного покупателя, перед которым почтительно расступалась толпа. Луиза вцепилась в руку монаха.

– Кто это?

Монах недоуменно пожал плечами: он и сам впервые видел человека, купившего Габриэля. Луизу охватила