Константинопольский невольник - Мюриель Романа

ее как молния, оживив память о Венеции. В ее голове стали сменять друг друга разные картины: освобождение Мадлен, рискованное похищение Габриэля и его бегство. Граф в тот раз так же скрылся в оттоманских недрах, где до него не могла дотянуться рука французского правосудия.

– Я проголодался, у вас не найдется ничего съестного? – подал голос Брантом.

– Вы полагаете, что сейчас подходящий момент печься о своем желудке, Брантом? – рассердилась Клодина.

– Сеньор Акуна, – вмешалась Луиза, – дайте ему хлеба и продолжайте.

– Он никогда его не продаст, – сказал Акуна. – Он поручил ему заботу о безопасности своего дворца.

– Да уж, плохая новость, – вздохнула Луиза.

– Вмешательство грозит дипломатическим скандалом, а то и войной между империями! – подхватил Брантом, хрустя хлебной корочкой.

– Мне остается только опять соблазнить визиря, – бросила Изабо.

Антонио вытер о шаровары мокрые ладони.

– Бесполезно. Власть принадлежит жене визиря Михримах-Султан. Известно ли вам, что она – дочь великого султана Сулеймана Великолепного?

– Почему вы говорите, что вся власть у нее?

– Видите ли, – Антонио подался вперед, – вы ошибаетесь насчет великого визиря. Он родился не в золотых дворцах Константинополя.

Мадлен нахмурила лоб и прикоснулась к мочкам, уже лишенным драгоценных серег.

– Откуда же он родом?

– Рустем-паша – христианин родом с Балкан. Здесь он оказался в силу страшного кровавого налога: каждая христианская семья в оттоманских провинциях обязана отдать султану своего первенца.

Луизу передернуло.

– Какой ужас!

Антонио еще больше понизил голос, принуждая их приблизиться к нему и напрячь слух.

– Да, детей забирают из семей, обращают в ислам и превращают в рабов на султанской службе – янычар или дворцовых слуг. Некоторые порой оказываются на высочайших постах, как Рустем-паша, женившийся на дочери самого султана.

– Как же визирь, оставаясь рабом, смог жениться на Михримах-Султан?

– В том-то и дело, что дочерям султана разрешено выходить только за рабов. Поэтому ни один свободный человек не может претендовать на трон посредством женитьбы.

Брантом так удивился, что даже отложил хлебную горбушку.

– Таким способом султан сохраняет абсолютную власть, – заключил Антонио. – Зятья обязаны ему всем: своим положением, богатством, самой жизнью. Как же им выступить против него?

– Боже… – пробормотала Клодина. – Что за любопытный способ властвовать!

Она медленно поднялась, уже прикидывая последствия услышанного.

– Значит, если я правильно понимаю, великий визирь – одновременно и могущественнейший человек во всей империи после султана, и…

– И самый драгоценный его раб! – закончил за нее Антонио.

Повисла тяжелая тишина. Снаружи ветер задул с удвоенной силой, заставляя скрипеть даже балки дома.

– Раз околдовывать визиря бесполезно, придется затеять интригу против самого Монтгомери, – решила Луиза. – Когда дочь султана узнает, что ее супруг нанял себе на службу цареубийцу, она первым делом пожалуется своему папеньке.

Изабо внезапно выпрямилась.

– Придумала! Я пошлю визирю записку с сообщением о своем прибытии в Константинополь. Напишу, что не забыла его и что мне не терпится с ним увидеться. Так я попаду во дворец и причиню Монтгомери все мыслимое и немыслимое зло. Его прогонят, и он попадет к нам в руки. Блестящий план!

– Интересная идея… – проговорил Антонио.

Брантом покачал головой.

– Отдать вас визирю? Боюсь представить, что вам придется вытерпеть от этой оттоманской собаки!

– Как вы выберетесь из дворца? – спросила Клодина.

Изабо задумалась, приставив палец к губам.

– Я бы дождалась, пока ему наскучу.

Брантом окинул ее с головы до ног взглядом знатока.

– На это могут уйти годы.

Изабо сделала неопределенный жест, предназначенный Клодине.

– Приготовьте для меня настойку вашего изобретения.

– Увы, я не уверена, что все получится…

– Как вы станете поддерживать с нами связь? – взволнованно спросила Мадлен.

Изабо поиграла веером и повернулась к Клодине.

– Уверена, дорогая, у вас найдется, что мне предложить.

– О какой настойке вы говорите? – спросил заинтригованный Антонио.

– Изабо приписывает мне таланты, которыми я не обладаю, – с улыбкой ответила Клодина.

Луиза хмуро вглядывалась в противоположную сторону дворика.

– Вы ничего не сказали, мадам, – заметила Клодина.

Луиза раздосадованно вздохнула.

– Что еще тут сказать? Изабо, ваш план ужасен, я не позволю вам его осуществить.

Михримах-Султан

Существовало некогда царство, где под запретом были мечты, особенно о побеге. Об этом ей, тогда еще ребенку, рассказывала ее мать Роксолана. Михримах не помышляла о бегстве, ведь дворец Топкапы был ее домом. Но дом ее матери, судя по ее рассказам, находился совершенно в другом месте, хоть и здесь же, в Константинополе. Роксолане удалось стать женой величайшего султана за всю историю Оттоманской империи, однако тот оставался чужим ей человеком, ее похитителем и тюремщиком. Вся его любовь к ней не отменяла этой истины, а только притупляла ее неизбывную боль.

Михримах пробудилась до рассвета, в тот промежуточный миг, когда ночь уже не совсем черна, а день еще не осмелился заявить о себе. В своей спальне с лазоревыми и золотыми сводами она лежала неподвижно, наслаждаясь ароматом апельсиновых цветков, еще хранимым периной. Ее мысль, уже обострившаяся, несмотря на ранний утренний час, сновала по закоулкам ее судьбы, как гуляют по аллеям знакомого сада.

Конечно, Михримах хотелось путешествовать, хотелось побывать на родине матери, где говорили на красивом языке, уже забытом ею. Но к чему все это, когда у ее ног лежит целый мир? Величайший венецианский живописец сам пожаловал к ней, чтобы написать ее портрет, который теперь красовался перед ней.

Мать учила ее не вздрагивать при скрипе двери, при шорохе ткани. «Преимущество мудрой женщины состоит в ее скрытности», – твердила она дочери, расчесывая ее волосы цвета черного дерева. Михримах впитала этот урок, как впитывается в кожу жасминовое масло, – незаметно, но глубоко.

Михримах наконец встала и подошла к зарешеченному окну, выходившему во внутренний сад.

«Та, что носит золотые кандалы, все равно остается в кандалах», – шепнула ей однажды мать, надевая ей на руки браслеты. Михримах было тогда семь лет, и эти слова матери заинтриговали ее, хотя смысл остался ей непонятен.

Теперь, в тридцать девять, она хорошо их понимала.

Вот только там, где Роксолана видела всего лишь цепи, Михримах видела рычаги. Ее мать томилась в изгнании, а она видела перед собой царство, которое нужно было завоевать. Не силой оружия, как ее отец-султан, а с помощью тончайшей алхимии влияния. Она жаждала не свободы бескрайних пространств, а еще более драгоценной свободы – возможности выстроить мир по собственному хотению.

«Империя подобна бесценному ковру, – учила ее позже мать. – Мужчины восхищаются его узорами, но ткут его женщины, находясь в тени».

В то утро, пока бесшумно входили служанки, чтобы приготовить ее туалет, Михримах вспоминала астролога-перса, предсказавшего ей головокружительный взлет. «Как звезда,