Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– В моей родной Нормандии, – продолжил он мягким вопреки его воле голосом, – женщины ткут до того тонкие ткани, будто в них вплетен утренний туман. Двор… о, французский двор! Он кочует из замка в замок, один другого величественнее: Фонтенбло, галереи которого покрыты итальянскими фресками, Амбуаз с висящими над Луарой террасами, Шамбор с двойной винтовой лестницей, поднимаясь по которой никогда не столкнешься с тем, кто спускается вниз, – прекрасная метафора придворной жизни…

Оба умолкли. Взгляд Монтгомери проникал за окружавшие их стены, как будто он мог разглядеть вдали, за морями, очертания своей ненаглядной Франции.

– Франция, – опять заговорил он, – это аромат диких гиацинтов в подлеске по весне. Это вкус не остывшего еще хлеба, испеченного поутру. Это музыка виол и лютней, что доносится со скользящих по Сене барж в дни весеннего и осеннего солнцестояния. Франция – страна, где поэтов почитают больше, чем правителей. Ронсар и Дю Белле так отточили наш язык, что он лучше любого другого умеет выразить и любовь, и неумолимый бег времени.

Он улыбнулся, но глаза его остались невеселы.

– Франция – страна, которую мне пришлось покинуть, но которая так и не покинула меня.

– Мне не нравится, как вы о ней рассказываете, – сказала Айше, отворачиваясь.

– Почему?

– Потому что у меня появляется желание самой ее узнать, как бывает всегда, когда о ней кто-нибудь заговорит.

– Я считал себя первым, кто поведал вам о моей прекрасной Франции.

Она бросила на него насмешливый взгляд.

– Вы воображаете, что таких, как вы, больше нет? Представьте, у меня была служанка-француженка.

– Была или есть?

– Она разбила зеркало, а это приносит беду. У меня не было выбора, пришлось ее казнить.

Говоря это, она следила за реакцией графа. Тот казался невозмутимым, но на самом деле сомневался, что она говорит правду.

– Теперь мне не хватает ее рассказов.

– Я мог бы рассказывать вам об этом ночами напролет.

– Я бы предпочла увидеть вашу страну собственными глазами.

– Почему бы и нет? Попросите отца отправить вас туда с посольством. Я бы с радостью вас сопровождал.

Брантом

Брантом сидел у открытого окна и начищал промасленной тряпицей лезвие своей шпаги. Лучи заходящего солнца, пойманные лезвием, посылали солнечные зайчики на деревянную обшивку стен.

Этот ежедневный ритуал, унаследованный им у отца и всех его благородных предков, придавал ему уверенности в этом городе тысячи загадок. Шпага была не только оружием, но и символом его положения, чести, верности слову. Его пальцы осторожно пробовали заточенный край, проверяя, нет ли там зазубрин. В этой стране, не скрывавшей враждебности к французам, шпага в отличном состоянии вовсе не была излишней роскошью. Неухоженное лезвие могло предать.

В дверь трижды постучали. Промасленная тряпица замерла.

– Это я, Изабо, – раздался женский голос, заглушенный толстой дверью.

Он поспешно впустил Изабо в комнату, и она проскользнула внутрь как тень. Ее глаза блестели непривычной решимостью, щеки алели, выдавая волнение.

– Что вам у меня понадобилось? – спросил он шепотом, плотно затворяя за ней дверь.

Изабо скинула с головы капюшон и тряхнула своими прелестными кудрями.

Он зажег еще несколько свечей и понял, что эта комната не годится для того, чтобы принимать благородную даму. Обстановка в ней исчерпывалась узкой кроватью под шерстяным покрывалом, кое-как обструганным столом, просиженным диваном и кованым дорожным сундуком.

Она села на диван и разгладила складки платья.

– Как я поняла, сударь, – начала она, не тратя времени, – вам приятно мое присутствие, поэтому я намерена просить вас об услуге.

Она смотрела на него снизу вверх, приоткрыв ротик. Брантом без лишних раздумий рухнул перед ней на колени.

– Приказывайте, я в полном вашем распоряжении.

– Встаньте, прошу. Сядьте рядом со мной. – Она похлопала ладонью по вытертому бархату.

Понимая, что нарушает приличия, Брантом все же подчинился.

– Перво-наперво скажу: тайна, которой я с вами поделюсь, не должна покинуть этих стен.

– Даю вам слово дворянина, – торопливо пообещал заинтригованный Брантом.

Она накрутила на палец прядь волос.

– Как вам известно, ради успеха нашей миссии мне, возможно, придется отдаться визирю, – сказала она, сверкая глазами.

– Увы… – вздохнул он.

Не усидев на месте, она вскочила, избегая его взгляда и продолжая играть со своими волосами.

– Об этой услуге я могу просить только вас, дорогого моему сердцу друга, которому, как вам известно, я полностью доверяю.

Он впервые слышал о ее доверии к нему, но все равно утвердительно кивнул. Она в смущении сцепила пальцы и уставилась в пол.

– Даже не знаю, как вам это сказать… Я хочу, чтобы это были вы, до визиря…

– Как вас понимать, мадам?

– Хочу, чтобы первым стали вы! – выпалила она.

Первым?

Брантом отшатнулся.

– Но, мадам, я думал, что в Венеции вы и визирь…

– А вот и нет, между ним и мной еще ничего не произошло.

– А как же принц де Конде? Разве вы не…

– С ним тоже ничего не было.

– И с Флоримоном?

Изабо состроила оскорбленную гримасу.

– Перестаньте, сударь, Флоримон – мой жених, откуда такие мысли?

– Прошу меня простить, мадам, я думал…

– Ничего не думайте, ничего не воображайте, умоляю! Просто ответьте, согласны ли вы выполнить мою просьбу.

– Даже не знаю, мадам, могу ли я…

– Этого требует ваш долг перед королевой-матерью! – бросила она.

– Без сомнения, мадам, однако…

– Может быть, я не в вашем вкусе? – оскорбленно перебила она его.

– Боже сохрани, мадам! – вскричал он. – Вы – само воплощение красоты, разве только распоследний извращенец не соблазнится вашей прелестью.

Обнадеженная Изабо принялась расшнуровывать свой корсаж.

– Подождите, мадам!

– Прошу прощения? – вскинула она бровь.

Оба прикусили язык. Брантом чувствовал небывалый прилив возбуждения. Чтобы овладеть собой, он резко распахнул окно и сделал изрядный глоток прохладного воздуха, черпая в нем силы противостоять соблазну. Когда он обернулся, она уже спускала сорочку, обнажая округлые плечи. Брантом судорожно сглотнул. В голове его звенела данная Флоримону клятва, но тело не могло противостоять зову инстинкта.

– Вы колеблетесь? – прошептала Изабо.

Вместо ответа он поднял ее на руки и понес на кровать, на ходу умело расшнуровывая ее корсет, целуя ее шею, вдыхая сладкий цветочный аромат ее духов. Но в то мгновение, когда Изабо сосредоточенно и призывно глянула ему в глаза, им овладело странное оцепенение. Вместо неудержимого желания он чувствовал теперь необъяснимую тяжесть.

– В чем дело, сударь? – осведомилась Изабо.

– Я… Прошу меня простить, мадам, – пробормотал он, смущенный и униженный.

Он пытался оживить в себе недавний пыл, любуясь красотой Изабо, соблазнительными изгибами ее тела, предвкушающего удовольствие. Но его собственное тело отказывалось повиноваться. Пришлось ему отвернуться и поспешно