Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– Как я сам не догадался… – протянул Монтгомери с ироничной улыбкой. – Для женщины этот запах крепковат.

– Смотря для какой женщины, – ответил сэр Фрэнсис на безукоризненном французском. – Я рад видеть вас живым, господин граф.

Господин граф. Титул, который он отвык слышать, прозвучал как далекое эхо прежней жизни. Он приосанился, сразу перестав горбиться.

– Вы счастливчик, – продолжил англичанин. – Все думали, что вы уже мертвы и похоронены.

– Расскажите-ка мне, что происходило после Амбуаза и что вы делаете здесь, месье.

Англичанин понизил голос:

– Произошла катастрофа. Всех заговорщиков повесили на стенах замка, под бойницами, – в назидание другим. Принц де Конде обязан спасением только своему статусу принца крови. С тех пор он живет при дворе под строгим надзором. Вы – единственный, кому удалось унести ноги.

– Увы, только для того, чтобы угодить в лапы берберских пиратов, – сказал со вздохом граф. – Я тоже очень рад вас видеть, я уже думал, что христианский мир забыл обо мне.

– Ничуть не бывало. После Амбуаза мы потеряли ваш след, но стоило нам узнать о вашем пленении, как мы бросились вас искать. На счастье, один из наших людей в Константинополе услышал разговоры о невольнике-французе, похожем на викинга. И вот я перед вами.

Уже второй человек после визиря обмолвился о его рабском положении. Он огляделся, чтобы убедиться, что их никто не слышит.

– С вами наваррцы? – спросил он, имея в виду бывших своих союзников-гугенотов.

– Боюсь, что нет, – ответил сэр Фрэнисис почти шепотом. – Эти ваши гугеноты – принц де Конде, король Наварры, – что они вам наобещали? Что поставят вас во главе своей армии? Но кто они такие во Франции? Почти никто. Если я пересек моря, то с иной целью: предложить вам поступление на службу одного из самых могущественных королевств мира, которым правит молодая, властолюбивая и надежная особа. Единственный ее изъян, как вам известно, – принадлежность к слабому полу, но от женщины в ней совсем немного.

Монтгомери улыбнулся шутке, которую позволил себе шпион в адрес собственной державы. Английский юмор оставался кусачим даже в чужом враждебном краю. Но, улыбаясь, он не переставал лихорадочно размышлять. Елизавета Английская, протестантка на троне, враг католической Франции. Естественная союзница такого беглого гугенота, как он.

– Ваше предложение, сэр Фрэнсис, подобно манне небесной в безводной пустыне. Где вы пришвартовались?

– Увы, мне требуется еще немного времени. Перво-наперво я должен был связаться с вами.

Монтгомери стиснул зубы. Проклюнувшаяся было надежда сменилась недоверием. Месяцы изгнания научили его, что обещания испаряются быстрее, чем вода под солнцем Константинополя. Но после аудиенции у визиря он был уверен, что им готовы пожертвовать, и это заставляло его забыть об осторожности. Сэр Фрэнсис был прав: что бы ни думали османы, он был не просто товаром, загружаемым в корабельный трюм.

– Как вы намерены поступить? – спросил он.

– Можете быть уверены, мы располагаем средствами, – ответил англичанин. – Но несколько дней уйдет на подготовку. Нельзя вызвать подозрение.

Монтгомери покачал головой. Его уже покинули все сомнения. Его завораживала надежда покинуть наконец этот проклятый город, вернуться в христианский мир, пусть и не во Францию. После долгого пленения эта надежда до боли распирала его грудь.

– Я могу по-прежнему исполнять мою роль при эмире, – сказал он.

– Как только мы будем готовы, я вас оповещу. Будьте начеку, – завершил разговор сэр Фрэнсис.

Мадлен

Тесное облачение моряка мешало Мадлен дышать. Луиза сильно затянула бинты, чтобы скрыть ее грудь, а Клодина вымазала ей лицо и руки коричневой ореховой краской. Сгорбившись под ветхим плащом, Мадлен спряталась за питьевым фонтанчиком и терпеливо ждала.

Она видела, как Монтгомери исчез за покосившейся дверью. Вообще-то следить за ним полагалось Брантому, но тот перепил турецкого кофе и теперь лежал в доме Антонио, страдая желудком.

В Венеции Мадлен много месяцев проходила в мужской одежде, поэтому здесь эта роль опять выпала ей. К тому же волосы у нее до сих пор были гораздо короче, чем у остальных Летучих, и их легко было спрятать под головным убором.

Мужчины, которым она подражала, не догадывались о том, какую бдительность ей приходилось проявлять. Изволь следить, чтобы твой голос не сорвался с баса на фальцет, жесты оставались стремительными, а взгляд никогда подолгу не задерживался на лицах. Малейшая оплошность означала не только провал: она могла привести к гибели. При приближении очередного прохожего Мадлен притворялась, что утоляет жажду, чтобы избежать нежелательной беседы.

Косая дверь таверны заскрипела на петлях, и на пороге снова вырос Монтгомери. Балахон, скрывавший его лицо, делал его фигуру еще внушительнее. Но не это заставило Мадлен окаменеть, а облик сопровождавшего его мужчины – рослого, подтянутого, с горделивой посадкой головы, сочетавшего в себе беспечность и настороженность. Вылитый царедворец и шпион в придачу.

Быть того не может!

На короткий миг она решила, что ее подводит зрение, но стоило этому человеку на мгновение заключить Монтгомери в объятия, как ее покинули все сомнения. Англичанин здесь, в Константинополе? Тот самый, которого она видела в обществе короля Наварры в Пиренеях. Его встреча с Монтгомери не могла быть случайностью. Но как? Этот вопрос трепетал, бился в ее мозгу, разворачивая веер бесконечных возможностей, одна тревожнее другой.

На углу улицы эти двое расстались и зашагали в противоположные стороны. Мадлен осталась на месте. За кем из них ей следить? Не было сомнения, что Монтгомери держит путь во дворец визиря. Она надвинула свой моряцкий берет на глаза и заторопилась следом за англичанином, держась от него на приличном расстоянии.

Поднялся ветер, несший странную золотистую пыль. Она проникла всюду: в складки ее одежды, за воротник, под веки, заставляя то и дело тереть глаза. Это был песок. Значит, верно говорят, что отсюда рукой подать до пустынь Аравии. Как понятно устроен мир, подумалось ей: снега и холод на севере, песок и солнце на юге.

Англичанин углубился в лабиринт улочек, начинавшихся от порта, где слепые фасады домов скрывали от чужих взоров роскошные внутренние дворы. Мадлен сбавила шаг, боясь, как бы англичанин не заметил преследование.

Внезапно рядом с ней вырос человек и обратился к ней по-турецки. Он появился из двери, которую она не заметила. Ее рука сама легла на рукоятку заткнутого за пояс кинжала. Незнакомец был так широк и высок, что походил на шар, блестки на его расшитой куртке светились в потемках. Его раскосые глаза выдавали татарское происхождение, на лысом черепе едва держался куцый тюрбан, редкая бороденка раздваивалась на чахлые