Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– Только не рассказывайте, мадам, что прибыли в Константинополь только для того, чтобы навестить меня.

– Вообразите, именно для этого, совсем как великий Тициан.

От замешательства он опустил подбородок и стал похож на удивленную курицу. Он не переставал величать ее «мадам», а ведь в Венеции она была его «лунным лучом» и «дневной звездой»…

Возможно ли, чтобы без любовного эликсира она не вызывала у него желания? Он был теперь другим человеком, куда более чопорным, чем тот, кого она знала прежде. Казалось, на него давил тяжелый груз обязанности и ответственности.

Даже если в его распоряжении находился целый гарем, ей было обидно, что его к ней не влечет.

– Вы, без сомнения, тоскуете по родине, и мое гостеприимство не сможет долго удерживать вас вдалеке от родного дома, – сказал он.

Проклятье, он отсылает меня, как какую-то служанку!

Внезапно раздался барабанный бой. Дверь распахнулась, и перед ними предстала во плоти женщина с портрета. За Михримах-Султан следовал целый оркестр, состоявший из женщин, таких же пленительных, как исполняемая ими мелодия. Жена визиря устремила на Изабо пристальный взгляд своих бездонных черных глаз.

– Вот вы какая, жемчужина Венеции! Знали бы вы, сколько я о вас слышала! Как же мне не терпелось встретить ту, кто тронул сердце моего супруга!

Изабо, густо покраснев, присела в глубоком реверансе, чтобы скрыть свое замешательство.

– Почему вы молчите? Выходит, мед, который вы источаете, – это не ваши сладкие речи… Не приходится этому удивляться, видя вашу красоту.

Изабо и впрямь оцепенела, даже окаменела перед этой женщиной. Та лениво махнула рукой, выгоняя из зала Рустема-пашу. Визирь поклонился им обеим и с облегчением ретировался. Как только за ним закрылась дверь, Михримах схватила Изабо за руку.

– Откройте мне ваш секрет, я хочу понять, как вы затмили разум моего мужа, как свели его с ума.

– Мадам, – принялась отпираться Изабо, – боюсь, я больше вашему мужу не по вкусу. Судя по всему, то было всего лишь мимолетное увлечение.

Михримах засмеялась хрустальным, почти детским смехом.

– Не сомневайтесь, дорогая, я его околдовала, чтобы вы стали для него не привлекательнее огородной редьки.

Изабо не удержалась от удивленного восклицания. Облегчение, которое она испытала, вызвало и у нее приступ смеха. К ней вернулось самоуважение, это дорогого стоило. Великолепие восточных сказаний предстало перед ней во всей своей загадочности, во всем волшебстве.

– Мне жаль вас разочаровывать, мадам, но я не владею никакими секретами обольщения. Признаться, в Венеции я тоже опоила его любовным эликсиром – вином!

Михримах не сводила с нее глаз.

– Увы, здесь вино под запретом. А теперь слушайте мое предостережение: больше не смейте приближаться к моему мужу. Никогда! Если я опять увижу вас во дворце, то…

Угроза заставила Изабо попятиться.

– Вы должны до завтра покинуть город.

Изабо

Потрясенная столкновением с Михримах-Султан, Изабо торопилась следом за евнухом по коридорам и со страхом думала о предстоящем разговоре с Брантомом и особенно с Луизой. Что та подумает о ее неудаче? И как они теперь проникнут во дворец? Монтгомери находился где-то рядом, под одной крышей с ней.

За спиной у нее раздались торопливые шаги, и прежде чем она успела испугаться, чьи-то грубые руки сунули ей в рот кляп и надели на голову мешок, пахнущий мукой. Она закашлялась. Ей связали руки, и она почувствовала, что ее взваливают кому-то на спину.

Угораздило же ее пуститься в такую авантюру, поступить на службу к королеве-матери! Лучше было бы не покидать пределов французского королевства. Теперь ее, задыхающуюся, кто-то нес на плече, и от него разило потом. Самое время пустить в ход кольцо с кинжалом! Но об этом не приходилось даже мечтать.

Вскоре Изабо догадалась, что они спускаются по лестнице. По запаху сырости и плесени она догадалась: ее принесли в подвал. Наконец ее положили на лавку. Шаги удалились, она осталась одна в оглушительной тишине. Сейчас ее осчастливил бы любой звук, даже то, как падает в реку дождевая капля.

Она почувствовала, что за ней наблюдают. Это был, без сомнения, мужчина. Даже ослепленная, Изабо хотела спрятаться от его наверняка нескромного взгляда. Она стала извиваться, но от этого у нее только усилилось ощущение, что она оказалась в колючем кустарнике и обречена здесь сгинуть. Веревка, которой ее связали, резала руки и тело.

Это становилось невыносимо, хотелось крикнуть: «Кто вы? Чего вам надо?»

Ответом на ее стоны стал смешок. Ее ногам вдруг стало холодно, и она поняла, что ей задрали платье. По ее бедру заскользила чья-то влажная ладонь. Ей стало противно до тошноты, как от прикосновения склизкой болотной жабы.

– Вы красивы, как хищное растение, – проворковал с ленцой мужской голос.

То, что напавший на нее человек принимает ее за опасную женщину, не предвещало ничего хорошего, тем более что она совершенно не была опасной. Она считала себя безобидной, как ромашка, и если бы этот человек вздумал оборвать с нее лепестки, то она превратилась бы в беззащитный стебелек. Она не сдержала дрожь, пробежавшую по ней с головы до пят.

– Успокойся, если будешь смирной, то с тобой не случится ничего… особенного.

Екатерина Медичи

Приступ головной боли начался без предупреждения. Королева-мать сжала ладонями виски и уперлась локтями в подлокотники кресла.

– Дуроножка, неси мой табак! – приказала она.

Карлица заковыляла к своей госпоже и подала ей кисет. Екатерина Медичи высыпала порошок на тыльную сторону ладони и втянула его ноздрей. Потом встала, застыла, не дыша, и чихнула, наклонившись вперед, – раз, другой, третий, и так десяток раз. Выпрямилась с покрасневшими глазами, шумно высморкалась. Наконец, она с тяжелым вздохом упала в широкое кресло и уставилась на пламя в камине.

– Знаешь ли ты, Дуроножка, зачем я держу тебя при себе?

– Знаю, твое величество.

Главное качество, которое Екатерина в ней ценила, называлось умением в любых обстоятельствах держать язык за зубами.

– Теперь, когда я стала регентшей, под угрозой мой авторитет. Мне как воздух нужен громкий судебный процесс, который доказал бы мое могущество всем: Гизам, гугенотам и, конечно, народу. Публичная казнь Монтгомери – вот что мне нужно. Я хочу, чтобы на ней присутствовал весь цвет двора. Пусть рассядутся на балконах ратуши. На рассвете толпу развлекут скоморохи. Сказители воспоют мой стратегический гений, мои подвиги, мое терпение и стойкость, проявленные для