Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Та явилась на зов баронессы, а войдя, обнаружила весь эскадрон, превратившийся в судей, готовых вынести приговор. Брантом, явившийся в красном бархатном камзоле, стоял один, привалившись к стене, и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Мадлен сидела в низком кресле с нарочито прямой спиной. Клодина стояла посреди комнаты с сосредоточенным лицом и ждала Луизу, как ждет свою жертву Святая инквизиция. Брантом переместился к двери на случай, если та попытается сбежать.

Но зачем ей бежать? И куда?

– Что вы такое говорите? – удивленно спросила она.

– Вы, конечно, знать ничего не знаете! – едко бросила Клодина.

Луиза застыла, почувствовав себя обвиняемой в кольце обвинителей. Недоверчивые взгляды, суровые гримасы самых близких ей людей глубоко ранили ее.

Клодина развернула листок и прочла вслух:

«Ваша последняя любовная записка несказанно меня обрадовала. Теперь, мой друг, я не перестаю думать о вас».

У Луизы кровь прилила к голове, похолодели руки. С трудом ворочая языком, она спросила:

– Что это за письмо?

– Вы сами объясните нам это, мадам. Его автор пишет о вашей взаимной любви и рассчитывает, что вы замолвите о нем словечко королеве-матери.

– Монтгомери?..

– Значит, вы признаете, что это его подпись, – сказала Клодина со смесью торжества и разочарования.

– Это фальшивка, покажите его мне! – потребовала Луиза.

– Послушайте продолжение, – неумолимо промолвила Клодина. – «Совсем скоро мы отчалим вдвоем, вы и я, и сможем вспомнить и возобновить обещания нашей первой любви».

Луиза сжала себе виски. Буря охвативших ее чувств грозила вырваться наружу. Бесстыдная ложь, подлая манипуляция!

– Как вы можете верить ему, а не мне? – возмущенно крикнула она.

– Откуда, если не от вас, он может знать все подробности, которые приводит? Я всегда говорила вам, Луиза, что ваша жалостливость может быть опасной, но сейчас речь не о жалости. Как же нам с вами поступить?

Луиза почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Кованые прутья на окнах отбрасывали на пол комнаты тени, напоминавшие тюремные решетки.

– Где вы это нашли?

– Не притворяйтесь, что не знаете. Все ваши попытки это скрыть оказались безуспешными.

– Образумьтесь, это какое-то безумие! Вы не можете так меня предать!

– Как вы смеете говорить о предательстве, вы, которая сама пыталась обвести нас вокруг пальца? Я помню события в Венеции. Ваша ненависть была слишком сильной, чтобы в нее поверить, она вас попросту переполняла! На самом деле вы как любили его, так и продолжаете любить.

Луиза оглядела всех троих по очереди, не веря своим ушам.

– Это неправда! После того, как он со мной поступил, я ненавижу его всем своим существом, после гибели короля я ни разу ему не писала, вы должны мне верить!

Клодина молчала, поджав губы, Брантом смотрел себе под ноги, Мадлен разглядывала шов на своем платье.

Луиза гордо задрала подбородок.

– Сдается мне, в Летучем эскадроне мне больше не место, – проговорила она сокрушенно. – Если вы считаете меня способной на такое преступление, то мне нечего делать в Константинополе.

– Мы не сможем вас отпустить, Луиза, – возразила Клодина. – Если вы соединитесь со своим сообщником, то…

– Тогда что же? – спросила она в потрясении.

Мадлен тронула ее за руку.

– Я так огорчена!

Трудно было понять, что это – простая вежливость или искреннее сочувствие.

– Может, лучше поговорим за вкусной трапезой? – предложил Брантом.

Остальные посмотрели на него с недоумением.

– По вашему аппетиту, кузен, можно судить, насколько плохи дела.

– Хорошая еда и славное питье позволяют как следует шевелить мозгами, – отозвался он, не уловив в словах кузины иронию.

– Вы должны толковать сомнение в мою пользу! – взмолилась Луиза. – Таково всегда право обвиняемого.

Клодина аккуратно сложила письмо, давая понять, что спору конец.

– Наша задача – не судить, а выполнить задание. Придется отстранить вас от него и помешать вам связываться с внешним миром. Найдите сами знаете кого, – обратилась она к Брантому и Мадлен. – А вы, Луиза, тем временем останетесь под присмотром Антонио.

Айше

Пурпурные сумерки превращали кипарисы в чернильные силуэты на фоне пылающего неба. В этот закатный час сады сераля покидали евнухи и садовники. Тишину нарушало теперь лишь журчание фонтанов да стрекот кузнечиков.

Айше чувствовала под ладонями мрамор балюстрады – холодный, несмотря на тепло майского дня. Она глубоко вдохнула воздух, насыщенный запахом цветущих апельсинов и жасмина, стараясь унять беспорядочное биение сердца. Монтгомери наклонился и прошептал ей на ухо:

– Если бы я смог уехать, то увез бы вас с собой.

Она закрыла глаза.

– Но ведь если я уеду, то уже никогда не смогу вернуться.

Он дерзко заключил ее в объятия.

Соприкосновение их тел повергло ее в дрожь. Через тонкий шелк своей туники она чувствовала исходящий от него жар. Его руки нельзя было назвать нежными, их покрывали шрамы и мозоли, выдававшие и привычку к шпаге, и принуждение к невольничьему труду.

– Со мной у вас не появится желания вернуться. В моей стране я – человек благородных кровей, высокого положения, я смогу вас защитить. Вы доверяете мне?

Франция! Для Айше это была страна легенд, далекая и недосягаемая, как луна. Она знала только стены дворца Топкапы, известная ей география исчерпывалась внутренними дворами, хаммамами, выложенными голубым фаянсом, и садами, где аромат роз смешивался с запахом ладана.

Монтгомери рассказывал ей о бескрайних горизонтах, о густых лесах, о замках под сланцевыми крышами, описывал мир, где женщинам можно ходить с непокрытой головой, разговаривать с мужчинами, на скрывая лицо покрывалом, не пряча своих черт. Мир, где она не будет собственностью, рабой капризов мужа, не ограничивающего себя в числе наложниц.

Айше сознавала опасность. У стен сераля были уши; каждый раб, каждый евнух, каждая служанка могла стать причиной ее погибели, ее позора, а то и хуже. Однажды она видела, как наложницу султана, обвиненную в неверности, зашили в мешок и бросили в Босфор. С тех пор эта картина преследовала ее в ночных кошмарах.

– Да, – отвечала она ему, вся дрожа. – Вот только здесь вы всего этого лишены. Здесь вы просто… мужчина.

В этих словах выразились весь ужас и вся надежда, боровшиеся у нее в душе. Если бы об их тайных встречах стало известно, она поставила бы под угрозу не только свою собственную жизнь, но и жизнь этого человека, обещавшего ей свободу.

Наступил решающий момент. Он опустил голову и осторожно прикоснулся губами к ее губам. Она почувствовала, что может лишиться чувств. Он воспользовался этим, чтоб усилить объятия.

Поцелуй потряс ее не внезапностью, а той волной чувств, которую в ней вызвал. Впервые в жизни она