Константинопольский невольник - Мюриель Романа

мир, населенный людьми с лицами висельников, с чернильными глазами насильников. Одетая по-турецки, закутанная в вуаль, она чувствовала, что вся взмокла.

Внезапно Антонио исчез из виду. Куда он подевался? Она стала тревожно озираться. Тут кто-то подтолкнул ее к приоткрывшейся двери. Стоило ей переступить порог, та захлопнулась. Луиза инстинктивно рванула ручку, но дверь не поддалась.

– Вот и вы, мадемуазель де Лаберодьер.

Ей не нужно было озираться: этот колдовской голос она отличила бы от тысячи других.

Ее развернула властная рука. Перед ней – так близко, что она чувствовала его дыхание, – стоял граф де Монтгомери с торжествующей улыбкой на лице.

– Моя мать, встречая моего отца, возвращавшегося после сражения, зажигала свечу, я же удовольствуюсь мимолетным поцелуем, – молвил он, наклоняясь к ней.

Луиза хотела отойти, но было некуда, поэтому она привалилась спиной к запертой двери.

– Откуда у вас такое желание, граф, разве вы не знаете, как люто я вас ненавижу? Если вздумаете меня поцеловать – умрете, потому что я плюну ядом вам в лицо.

Габриэль улыбнулся.

– Помните, Луиза, как мы впервые переплывали в лодке Сену? Я упал в воду. Мы оба так смеялись!

Как могла она не помнить этого? Был жаркий летний день, ей только-только исполнилось двенадцать лет. Потом, на берегу, Габриэль разделся, чтобы просушить одежду, и она обняла его, чтобы согреть.

Она до боли сжала зубы. О, если бы он тогда оказался зловонным уродом!..

Антонио

– Сожалею, ничего не мог поделать! – восклицал Антонио, показывая пустую комнату, где он раньше держал взаперти Луизу.

Клодина подступила к испанцу, чтобы обтереть его окровавленную голову мокрой тряпицей. Вся деревянная мебель в комнате была опрокинута, всюду остались следы борьбы. Китайская ваза была разбита на мелкие осколки, а свежие дамасские розы, прежде стоявшие в ней, были разбросаны по сине-белому мозаичному полу.

– Успокойтесь, сядьте. Сейчас вы все нам расскажете.

Испанец подчинился, весь дрожа. Его руки, обычно уверенно обращавшиеся с морскими картами и дорогими коврами, сейчас тряслись, выдавая несвойственное ему волнение. Весь его кафтан был в крови. Сначала он сопротивлялся попыткам баронессы помочь ему, но потом сдался.

– Я принес ей еду, а она…

У входа в комнату валялся перевернутый поднос, на исфаханском ковре чернели рассыпанные маслины, и масляные пятна от них походили на карту бегства.

– Продолжайте, – терпеливо подбодрила раненого Клодина.

Мадлен стояла у окна и разглядывала крыши и улочки внизу, как будто надеялась высмотреть там знакомую фигуру Луизы. Ее напряженная поза представляла резкий контраст с видимым спокойствием Клодины. Брантом внимательно изучал место событий, любовно поглаживая свою подстриженную клинышком бородку.

Антонио дождался, пока баронесса закончит бинтовать ему голову, и продолжил:

– Открываю я дверь, в руках у меня миска, она встает с тюфяка и вдруг как вытаращит глаза, как глянет мне через плечо и как крикнет: «Осторожно!» Я даже не успел обернуться: от удара по голове я потерял сознание. Это все, теперь вы знаете столько же, сколько я. Вы спасли меня, оказали мне помощь…

На полу у двери остался лежать тяжелый предмет – статуэтка Меркурия, бога путешественников и воров.

– Вам помогла подсказка, которую я вам дал? – спросил Антонио.

– Ничуть не помогла, – ответил со вздохом Брантом.

Разумеется: целью испанца было сбить их со следа беглянки. Сейчас, вполне довольный происходящим, он наблюдал, как сумрачно переглядываются Клодина, Мадлен и Брантом. Сначала пропала Изабо, теперь Луиза… События ускорялись.

Луиза

При приближении грозных шагов у нее резануло в животе, и она отпрянула к решетчатому окну. Сейчас ей хотелось обернуться мотыльком, пролезть сквозь решетку и упорхнуть. Глядя в небо, невольник может совершить мысленный побег, но тяжелые кандалы не дают.

С душераздирающим скрипом и лязгом отворилась дверь. На загорелом лице Габриэля сапфировые глаза голубели ярче. Он стал более мускулистым, чем запомнился Луизе, и походил на гребца, которому нипочем пенные валы.

Стражник закрыл за ним дверь, оставив их одних. У нее сперло дыхание, как будто своим присутствием в комнате Габриэль высосал весь воздух. Он широко улыбнулся.

– Луиза, какая радость! При виде вас мне кажется, что я встретил ангела, слетевшего в наш мир с небес.

Как он смеет?

Она знала, какую опасность представляет мужчина, притворяющийся любящим и готовый сломить вашу волю.

Луиза едва заметно стиснула зубы, пряча руки в складках юбки, чтобы скрыть дрожь. С раннего детства гувернантка внушала ей: «Мужчины – что охотничьи псы, мадемуазель. Она чуют страх и бросаются в погоню». Поэтому нельзя показывать свой страх, иначе мужчина будет черпать в нем силу.

В его остром чутье Луиза не сомневалась ни одной секунды. Она заметила улыбку на губах Монтгомери. Его взгляд, пронзивший ее насквозь, задержался на ее трепещущем горле. Это выражение было ей хорошо знакомо, она помнила его по той парижской ночи, когда он набросился на нее с животной свирепостью.

– Как бы я хотел забрать вас с собой ко мне в нормандский лес, Луиза!

– А как же жена с кучей детишек? Разве они вас не заждались?

Монтгомери невольно покривился.

– Спору нет, я спешу воссоединиться с моей семьей, но…

Он сделал шаг вперед и заключил ее в объятия.

– Забудем мое прошлое, Луиза! Я всегда хотел одну вас, и вот мое желание осуществилось. Вы владеете моим сердцем, к вашим услугам теперь моя честь.

– Отпустите меня на волю, Габриэль, – выдавила она, ненавидя себя за дрожь в голосе.

Он отвел взгляд.

– Вы знаете, что я не могу дать вам того, что вы требуете. Это невозможно.

Она высвободилась и заходила по комнате, как будто могла раздвинуть стены.

– Вот какое будущее вы мне сулите – сидеть с вами взаперти?

Его усы приподнялись в плотоядной улыбке.

– Кто говорит о будущем, Луиза? Вы должны заботиться только о своем настоящем, а оно в ваших руках. Отныне я – единственный судья вашей судьбы на этой земле.

– Какая гнусность! Думаете, я дрогну?

– Я лишь призываю вас не сомневаться, что мою руку направляла одна любовь. Я на все готов ради вашего счастья.

– Здесь, в четырех стенах?

Он сложил руки на груди.

– Да, мадам.

Он подошел, поправил прядь ее волос, и ей потребовалось все самообладание, чтобы не отпрянуть.

– Вы были весьма неосторожны, Луиза, – проговорил он ласковым голосом. – Последовать за мной сюда, в варварский край, где женщине приходится шарахаться даже от теней минаретов… Неужели вы верили, что сможете меня пленить?

Какое высокомерие!