Константинопольский невольник - Мюриель Романа

ждать было нельзя, корабль должен был пришвартоваться в порту уже завтра. Скорее к англичанам, скорее покинуть эту проклятую страну! Он решил забрать с собой Луизу. Он ловко вскарабкался наверх, перелез через ограду и увидел Айше: та стояла перед зеркалом и заплетала на ночь волосы.

Почувствовав чужое присутствие, она испуганно оглянулась, но, узнав его, расплылась в улыбке и бросилась к нему в объятия с искренностью, которая не могла не тронуть даже его. Он был вынужден признаться себе, что успел к ней привязаться, ведь иначе уплыл, не предупредив ее.

– Как же я рада вас видеть!

Он взял ее за плечи, чтобы разомкнуть ее объятия.

– Послушайте меня, Айше, мы должны положить конец этому безумию.

– О чем вы? – спросила она, насупив брови.

– Вы и я, совместное бегство, наш брак – мы оба знаем, что это невозможно. Нам хотелось тешить себя иллюзиями, но теперь пришло время спуститься с небес на землю.

Он понимал, что убедить ее в неизбежности разлуки – лишь способ загладить свою вину в надежде, что она легко с ним согласится.

– Измена своей вере – это больше того, что я могу требовать от своей совести, – закончил Монтгомери. Он не уточнял, что однажды уже сделал это, став протестантом, причем с легкостью, не делавшей ему чести.

Она скрестила руки на груди, выражая всем своим видом недоверие.

– Не заслуживает ли ваша свобода этой скромной платы?

– Эта свобода только на бумаге. Вы сами признали, что ваш отец остается невольником вашей матери.

Она с легкой улыбкой шагнула к нему.

– Вам так сильно не нравится оставаться моим невольником?

Монтгомери посуровел.

– Говоря по правде, да, очень, мадам.

Она побледнела.

– Что же я скажу отцу? – хрипло спросила она. – Он уже почти согласился…

Монтгомери поймал ее за руку.

– Как? Вы говорили об этом с ним? Это безумие!

– Я сказала всего лишь, что хочу познакомить его с избранником моего сердца. Он не знает, что это вы. Я готовила ему сюрприз, – ответила она со слезами на глазах.

Внезапно дверь распахнулась, и перед ними предстал сам Рустем-паша. Увидев свою дочь в обществе графа, он потемнел лицом.

– Ты в спальне моей дочери, предатель!

– Мой господин, я могу все объяснить! – вскричал Монтгомери, делая шаг к нему.

Черные глаза визиря впились в дочь, и он, ни секунды не колеблясь, отвесил ей звонкую пощечину. Не успел Монтгомери глазом моргнуть, как она оказалась на полу, дрожа и обливаясь слезами.

– Так вот кто твой обольститель! – кричал Рустем-паша, пиная ее ногами.

Монтгомери попытался вмешаться, но двое стражей, толстых, как храмовые колонны, заломили ему руки за спину.

– Моя собственная дочь смеет покушаться на мою честь!

– Остановитесь, вы ее убьете! – крикнул граф, сжимая кулаки.

Визирь, запыхавшись, повернулся к нему. Айше стонала на полу от боли.

– Скоро она заплатит за свой позор смертью. Но тебе не доведется при этом присутствовать. Кара, которой я тебя подвергну, будет хуже смерти. Уведите его!

Брантом

– Говори, о чем просишь, чужестранец, – изрек Аль-Разиф.

Антонио добился для Брантома аудиенции у мага. Клодина надеялась уговорить его отпустить Изабо. Гасконец сомневался в успехе, но согласился попытать счастья.

Колдун возился с замысловатым перегонным кубом и едва поднял глаза на гостя. Его чертог поражал невиданной захламленностью. Брантом показался себе карликом в этой причудливой башне, в ее цилиндрических стенах, расписанных созвездиями, у него пошла кругом голова.

– Моя подруга околдована, – начал он, – и только вы властны вернуть ей свободу.

Рука астролога скользнула под стол и извлекла оттуда какую-то палочку. Он осклабился остатками зубов.

– Я чувствовал, что ты забрел сюда не просто так. Кто ты? – спросил он с угрозой в голосе.

Брантом, как и полагается доброму христианину, не доверял колдовству, видя в нем нечто необъяснимое, которое лучше обходить стороной. Он расправил плечи.

– Я поклялся охранять мадемуазель де Лимёй, оказавшуюся теперь в вашей власти.

Раздалось биение огромных часов, башня наполнилась звучным эхом.

Маг покачал головой.

– Я надеялся, что она сирота, – признался он сокрушенно.

Не спуская с Брантома глаз, он открыл толстую книгу в кожаном переплете. Впрочем, приглядевшись, Брантом убедился, что это не кожа, а чешуя, шевелящаяся в свете факелов. Маг, размахивая своей палочкой, быстро забормотал что-то на колдовском языке.

Брантом бросился на него и схватил за руку, державшую палочку, она упала и покатилась вниз по лестнице.

– Ты избавишь ее от своих чар, проклятый колдун! – вскричал гасконец, как будто и он мог подействовать на происходящее силой слов.

– Отпусти меня! Она в меня влюблена, я бессилен это изменить!

– Не смей болтать о любви, жалкая развалина, это все твое колдовство, не больше и не меньше!

– Впервые я увидел ее зимним утром, и она навечно согрела мое сердце. После этого – здесь ты прав – я сделал так, чтобы она стала моей; ради этого я готов был продать своих собственных детей. Но знай, на самом деле это она околдовала меня своей исключительной красотой.

Он говорил это с зажмуренными глазами, и казалось, что перед его мысленным взором стоит Изабо. Внезапно он оглушительно свистнул. Брантом уже собирался его связать, но тут появилась огромная собака с пеной на клыках. От неожиданности он отпустил колдуна. Тот злорадно захихикал.

– Тебе не дано побороть колдовство. Она останется моей, ради нее я не пожалею жизни.

Произнеся с железной уверенностью эти слова, Аль-Разиф заковылял вниз по лестнице за своей палочкой.

Гасконца обуял страх. Собака грозно скалила клыки, не позволяя ему пошевелиться. Уж не оставить ли ему Изабо во власти этого безумца, раз она кажется совершенно счастливой? Но нет, это всего лишь видимость. Этот негодяй отнял у нее свободу думать, чувствовать, соглашаться и отказываться. Нет, Брантом не мог предоставить ее такой безрадостной судьбе.

Нужно было торопиться, ведь в запасе у колдуна наверняка было много разных пакостей. Выхватив шпагу, он пронзил собаку – но вышло это с поразительной легкостью, страшный зверь оказался соткан из одного воздуха. Брантом чуть не упал ничком от своего выпада против безобидного миража.

Он угрожающе обернулся, но старик уже успел шмыгнуть за дверь.

Ради нее я не пожалею жизни, отдалось эхом у него в голове.

Клодина

По улицам каждый день разгуливали вольноотпущенники, демонстрируя всем желающим смазанные маслом мышцы и ища охотников нанять их для каких-нибудь работ. Клодина любовалась в окно этой картиной, испытывая восхищение