Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Девушка захохотала, ей вдруг сделалось до странности весело.

Внезапно Шир перестала махать платком и обратилась по-турецки к Изабо. Клодина перевела:

– Сейчас вы будете делать то, что я скажу. Но помните, время дорого, у вас есть всего несколько минут.

Михримах-Султан

Дочь султана ждала, пока ее дочь завершит утренние омовения. После того как христианина отдали страшному работорговцу, Айше проводила время в уединении. Смерть ее отца Рустема-паши от загадочной лихорадки лишь усугубила ее состояние. Когда принцесса вошла – бледная, с красными от слез глазами, – Михримах жестом велела ей сесть на подушки напротив нее.

– Ты продолжаешь по нему тосковать, – сказала она без подготовки.

Это не был вопрос. Айше опустила глаза, взволнованно теребя жемчужины своего браслета.

– Бегство – не решение, – продолжила Михримах ласково и одновременно твердо. – Думаешь, твоя бабка завладела бы империей, если бы сбежала?

– Бабушка не влюблялась в неверного, – с горечью прошептала Айше.

На губах Михримах появилась загадочная улыбка.

– Она сама была неверной, когда оказалась здесь. Знаешь, как она поступила? Она не отвергла новую жизнь, а приняла ее, а потом преобразовала.

Михримах встала и подошла к зарешеченному окну, выходившему в парк, где беседовали мужчины.

– Взгляни на них, – сказала она, поманив к себе дочь. – Они воображают себя хозяевами мира, а на самом деле…

Она повернулась к Айше и ласково погладила ее по щеке.

– Наша тюрьма может стать нашей крепостью. Наша величайшая сила – благоразумие. Твоя бабушка поняла это. Она шептала на ухо величайшему из султанов и его руками правила целыми странами. Но почему мы должны шептать, почему не говорим в полный голос?

Айше посмотрела на мать с небывалым прежде любопытством. Никогда еще она не слышала от нее таких речей.

– Твой дед стар, – продолжила Михримах. – Мой брат Селим ждет своего часа, но он слаб, внушаем. Гарем всегда был местом, откуда незримо исходила власть. Что, если мы сделаем ее зримой?

– То есть как? – спросила Айше, заинтригованная, несмотря на владевшую ею грусть.

– Женский султанат, – ответила Михримах шепотом, дрожащим от внутренней убежденности. – Конечно, неявный, пока еще нет, но на деле – да. Валиде-султан[8] всегда обладали немалой властью. Но зачем ждать, пока станешь матерью или бабкой? Почему не начать уже сейчас?

Она взяла руки дочери.

– Преврати свою тоску по любви в силу. Этот Монтгомери, как ни дорог он твоему сердцу, всего лишь мужчина, один из многих. То, что мы можем выстроить здесь, внутри этих стен, способно изменить судьбу тысяч женщин грядущих поколений.

Айше потрясенно смотрела на мать. Та ли это женщина, что всегда изображала покорность и уважение к традициям?

– Твоя бабушка Роксолана пробила брешь, – закончила Михримах. – Наша задача – расширить ее, чтобы рухнули сами стены.

Изабо

Аль-Разиф смотрел на Изабо странным сумрачным взглядом. Она без устали хохотала – нервным, неудержимым смехом. Теперь он казался ей невероятным уродом, и она могла думать только об одном – как сбежать от него, не теряя ни минуты.

Она отвернулась. Как могла она его вожделеть? Как попала в такую мерзкую ловушку? Теперь, когда она пришла в себя, невозможно было не признать очевидное. Никогда она не смирится с тем, что так сбилась с пути, даже если раньше была бессильна сопротивляться колдовству.

– Нужно, чтобы его убийцей стали вы, – сообщил Брантом и протянул ей острый, как бритва, флорентийский кинжал. – Поразите его прямо в сердце, получится быстро, он ничего не почувствует.

Она согласно кивнула.

Колдун сидел с поникшей головой, тяжело дыша, с затравленным взглядом.

– Оставьте меня с ним наедине.

Брантом, Клодина и Мадлен с сомнением переглянулись.

– Не бойтесь, – сказала им Изабо, – ни одного мгновения не сомневайтесь в моем желании, чтобы он исчез.

– Вы как будто уверены в себе, – ответила ей Клодина, – но я отказываюсь оставлять вас с глазу на глаз с этим человеком, пока он жив. Он еще может быть опасен, чары, которыми он вас сковал, – тому доказательство.

– Доверьтесь мне.

В конце концов вся троица вышла в соседнюю комнату, где сидела Шир.

Изабо решительно шагнула к магу. Аль-Разиф сидел, привязанный к деревянному стулу, путы врезались ему в запястья и лодыжки, крашенная хной борода производила еще более дьявольское впечатление, чем прежде.

– Зачем вы так со мной поступили? Чего вы хотели? – спросила она дрожащим от гнева голосом.

Он поднял на нее глаза, и она прочла в них бесконечную боль.

– Я думал, что любовью можно повелевать, как всем остальным на этом свете, – ответил он голосом, в котором не было надежды. – Никогда ни одна женщина не смотрела на меня иначе, чем с отвращением или безразличием. Когда я увидел вас на пороге дворца, меня охватило желание не отпускать вас. Визирь говорил о вас с такой страстью, Михримах-Султан – с такой ревностью! Я все понял, едва увидел вас.

Изабо покачала головой:

– Ничуть не бывало, визирь был околдован.

– Да, как и я, покоренный вашей божественной красотой. – Его глаза увлажнились. – Я решил, что раз не могу завоевать ваше сердце своими достоинствами, то добьюсь своим искусством. Но с первых же дней я понял весь ужас содеянного мной. Вы смотрели на меня с обожанием, от которого мне делалось дурно, ибо я знал, что в нем нет искренности. Любая ваша ласка была ядом для моей души. Мне следовало бы немедля вас отпустить, но я слабый человек. Я похитил вашу волю и за это должен поплатиться жизнью.

У Изабо стиснуло горло, кинжал в ее руке задрожал.

– Я никогда никого не убивала. Дайте мне противоядие от вашего проклятия, и я вас пощажу.

Она желала сохранить саму себя. Вступая в эскадрон, она сознавала, что может возникнуть необходимость убивать, но не думала, что ей придется совершить хладнокровное убийство, да еще человека, любящего ее или по крайней мере разыгрывающего влюбленного.

Он с горечью покачал головой:

– Колдовство, к которому я прибег, питается моей собственной жизнью и умрет только вместе со мной. Чувствую, оно уже пытается опять завладеть вами. Не испытываете ли вы колебаний?

И верно, ее мысли уже заволакивало знакомым туманом, она чувствовала, как ее затягивает в бездну, разверзшуюся в ее сознании по его вине. Ее гнев мало-помалу иссякал, его сменяла странная нежность к этому связанному человеку, такому жалкому в своем горе. Разве не трогательна его искренность? Разве не благородно его раскаяние? Что, если он действительно любит