Константинопольский невольник - Мюриель Романа

в своих покоях одна, она уставилась на стеклянный пузырек с прозрачной жидкостью, на вид неотличимой от воды. Если верить магу Аль-Разифу, ее и на вкус нельзя было отличить от воды. Он убеждал ее, что всего от трех капель этого снадобья симптомы, похожие на лихорадку, появятся через несколько часов и продлятся немало времени.

У нее немного дрожали руки. Раньше она и подумать не могла, что дойдет до такого. Но в голове у нее все еще звучали слова Рустема-паши, ее мужа и великого визиря Оттоманской империи. Минувшим утром тот произнес с холодной яростью – никогда еще она не видела его таким:

– Вы же знаете, душа моя, как сильно я вас люблю.

От этих его слов у нее стало горько во рту. Когда он так начинал, приходилось ждать худшего. Какая опасность над ней нависла?

– Знаю, – ответила она со вздохом.

– Ваша дочь покрыла мое имя позором, она отдалась неверному, Монтгомери.

Это было сказано ледяным шепотом, и она испугалась сильнее, чем если бы он разразился криком.

– Кара за такое преступление возможна единственная – смерть.

У Михримах кровь застыла в жилах. Айше, ее единственная дочь, отрада ее взора… Повинна в любви к чужаку, христианину, рабу!

– Вы, должно быть, ошибаетесь, – попыталась она возразить. – Наша дочь – невинная девица.

Она лгала. Она видела восторг дочери, слушала ее рассказы о любви, знала о ее надежде на счастливый брак, не знала только, кто покорил ее сердце.

– Честь не допускает ошибок, – отрезал Рустем.

Михримах ненавистен был этот смех гиены, обнажавший его острые клыки. Она взяла из золоченой миски несколько фисташек. Она тоже смеялась день напролет, чтобы казаться счастливой, хотя на самом деле страдала.

– Я даю ей три дня на подготовку к смерти. Пусть молится и молит о прощении. Казнь состоится на закате, – припечатал он.

Михримах знала, что, когда речь заходила о чести, бесполезно было валяться у него в ногах, вымаливать снисхождение – он останется непоколебим. Ничто – ни слезы, ни мольбы, ни напоминание о том, что он в неоплатном долгу перед ней и ее отцом, – не могло его разжалобить. К тому же он добавил, и это прозвучало как еще один удар кинжалом:

– Твой отец, султан, должен знать, как опозорено его потомство.

Эти слова заставили Михримах-Султан принять окончательное решение. Ее отец, Сулейман Великолепный, состарившийся и погруженный в траур после смерти своей Роксоланы, не вынес бы такого бесчестья. Он, так любивший жену, нарушивший ради нее столько традиций, ни за что не принял бы того, что его внучка запятнала его род, отдавшись неверному.

– Мой отец ничего не должен знать! – взмолилась она. – Иначе он умрет от горя.

– Нет, пускай знает, – не согласился Рустем. – Это его право. Его приговор окажется, быть может, еще суровее моего.

Покидая покои супруга, Михримах знала, как должна поступить. Она была дочерью Роксоланы, женщины, превратившей свою тюрьму в тронный зал. Она наблюдала, как ее мать бороздила неспокойные воды дворцовых интриг, училась у нее тонкому искусству властвования. Порой власть требовала страшных жертв.

Сейчас, глядя на склянку с ядом, она вспоминала слова, которые часто повторяла ей мать: «В этом дворце женщина должна выбрать одно из двух: гнуться или сломаться». Михримах всю жизнь только и делала, что гнулась. Она была образцовой женой, безупречной принцессой, преданной матерью. Но сегодня пробил ее час.

Она налила чай с мятой в два стаканчика; тот, что с полумесяцем, предназначался для Рустема. В наполнявшую его янтарную жидкость упали три капли яда. Три капли, чтобы спасти дочь. Три капли, чтобы убить того, кто решился стать палачом их дитя, и чтобы помешать страшному известию достигнуть слуха ее ненаглядного отца.

Услышав шаги мужа в коридоре, она спрятала пузырек в рукав.

Рустем вошел с таким же мрачным и непреклонным лицом, как и утром, и опустился на подушки напротив нее, как делал каждый вечер вот уже двадцать лет.

– Я подумал и решил, – сказал он, беря у Михримах стаканчик с чаем. – На рассвете я поговорю с твоим отцом.

Рустем сделал большой глоток. Михримах молча наблюдала за ним, ничем не выдавая своей предельной напряженности.

– Твоя мать доказала, что рабыня может возвыситься и занять трон. Жаль, что твоя дочь унаследовала не ее ум, а только ее склонность к непослушанию.

С этими словами он опрокинул стаканчик и выпил весь чай до последней капли.

Михримах наблюдала за его лицом, ожидая первых признаков отравления, но их не было. Маг не обманул: первые симптомы появятся только через несколько часов. Вскоре Рустем так ослабеет, что не сможет покинуть постель, а к наступлению нового дня его уже не будет в живых.

Тайна ее дочери останется похороненной навеки.

Клодина

Гепард колдуньи играл с крысой, переставшей шевелиться. Хитрое создание притворялось мертвым, надеясь переиграть пятнистое чудовище. И верно, хищник как будто потерял интерес к своей жертве, но стоило той ожить, как он оскалил клыки, блеснувшие при свете факелов, как золото, и издал плотоядный рык. Два движения челюстей – и крыса исчезла в его пасти. Хозяйка ласково почесала его между ушами.

– Молодец, Сиско, хороший котик.

«Котик» зажмурился, облизнулся широким розовым языком и довольно заурчал, положив голову на колени Шир.

– Приступим к ритуалу, – сказала она и взмахнула платком перед глазами Изабо, все еще негодовавшей на Брантома, Клодину и Мадлен за подлый обман.

Под предлогом того, что у нее есть для подруги сведения небывалой важности, Клодина сумела выманить ее из дворца в апельсиновую рощу. Там Брантом накинулся на Изабо и заткнул ей рот кляпом, а Мадлен связала ей руки и ноги. Не слушая ее протестов, он взвалил ее на плечо и понес.

– Знала бы – рассыпалась бы в благодарностях, – бурчал он себе под нос в свое оправдание.

Их ждал осел, впряженный в двуколку.

– Отпустите меня, предатели! – заголосила Изабо, лишь только у нее изо рта извлекли кляп. – Напрасно я по наивности доверилась вам, Клодина! А вы, Мадлен? Зря я считала вас своей подругой.

Изабо так разгорячилась от гнева, что даже в логове колдуньи не чувствовала холода, в отличие от Клодины, кутавшейся в плащ.

Баронесса с тоской смотрела на ту, с кем некогда прогуливалась в тени дубов.

– Вы родитесь заново, Изабо. Постарайтесь нам не мешать.

Тем временем колдунья монотонно бормотала что-то на своем языке. Вскоре ее усилия дали результат.

– Меня сейчас стошнит, – пожаловалась слабым голосом Изабо.

– Слушайте внимательно, Изабо. Вы стали жертвой колдовства, но