Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– О да! – вскричала она, тряся головой. – Во мне еще звучит ваша магия!

– Вот видите, – грустно молвил он. – Пока я жив, этому не будет конца. Потому вы и должны убить меня – не из мести, а из сострадания. К нам обоим.

Она в сомнении сделала еще один шаг вперед.

– Послушайте! – заговорил он с новой настойчивостью. – Через несколько мгновений вы опять признаетесь мне в любви, развяжете меня, прогоните ваших друзей и уже никогда больше их не увидите…

Изабо провела пальцем по своим дрожащим губам. Она думала о Флоримоне, о настоящей жизни, ждавшей ее во Франции, о детях, которых она сможет родить. Все это будет утрачено, если она опять уступит наваждению.

– Но это – преступление…

– Нет, милое дитя. Это жест великодушия, – сказал он ласково. – Я жил во тьме, в плену желания и одиночества. Так дайте же мне умереть на свету, дайте совершить в конце концов поступок, вызванный истинной любовью, – вернуть вам свободу.

Он действительно любит меня. Кто еще будет способен на такую любовь, на такую жертву ради меня? Может быть, он достоин того, чтобы я осталась с ним. Не такова ли участь большинства женщин? В конце концов они привязываются к своим мужьям, по крайней мере привыкают к ним.

Кинжал блестел в ее потной ладони. Волшебный туман в голове сгущался, она уже другими глазами смотрела на Аль-Разифа – кающегося мученика, готового принять смерть от любви к ней…

– Скорее! – прошептал он. – Сюда! Приставьте кончик кинжала мне к сердцу. Я вам помогу. Легонько ударьте – и дело сделано.

Она послушно подошла, качаясь и борясь с образами, кружащими перед ее мысленным взором: как Аль-Разиф читает ей стихи, дарит ей цветы, смотрит на нее с разоружающим обожанием.

– Сейчас! – крикнул он. – Иначе будет поздно!

И он в отчаянном рывке сам что есть силы прыгнул на кинжал. Изабо взвизгнула, лезвие с поразительной легкостью вошло в его тело по самую рукоятку.

Аль-Разиф икнул, вытаращил глаза, его лицо озарила странная улыбка, и голова его упала на грудь.

В тот же миг власть колдовства исчезла, как распадается постылая цепь. Изабо в ужасе попятилась. В мыслях у нее воцарилась ослепительная ясность.

Ошеломленная, с окровавленным кинжалом в руке, она очутилась в большом зале, где ее ждали остальные. Брантом усадил ее в мягкое кресло, Мадлен участливо взяла ее за руку.

– Вы проявили большую смелость, – сказала Клодина, обмахивая ее веером.

– Конец вашим страданиям, мадам! – подхватил Брантом, забирая у нее кинжал и вытирая его о свой рукав.

– Теперь, сударь, вы сможете сказать Флоримону, что сдержали свое слово: ни с Аль-Разифом, ни с визирем у меня ничего не произошло, уж поверьте мне.

– Для меня это огромное облегчение, – ответил он.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Мадлен.

– Сама не знаю, – ответила Изабо, глядя в пустоту.

– Первый – это самое трудное, дальше вы привыкнете, вот увидите.

– Полегче, кузен, вы забываетесь: вы солдат, а перед вами придворная дама!

– Что ж, я позабочусь о том, чтобы тело исчезло, – сказала Шир, гладя своего гепарда.

Клодина

Вернувшись, Клодина застала служанок за упаковкой вещей. При них находился испанец.

– Вы должны уехать, с Монтгомери покончено, – обратился к ней Антонио.

Клодина, не веря услышанному, положила руки на сундук, который пыталась закрыть Фанфи.

– Он мертв?

– Хуже, чем мертв, вы сами согласитесь с этим, когда узнаете, в чьи когти он угодил.

Мадлен с сомнением взяла лепешку, повертела ее пальцами и осторожно попробовала. При виде ее улыбки Изабо встала и тоже взяла одну, но у нее закружилась голова, и она поспешила снова сесть, испугавшись кружащих перед глазами звездочек. После освобождения от власти мага все вокруг нее ходило ходуном и не желало останавливаться.

– Чего-нибудь сладкого? – предложил Брантом, подавая ей тарелку.

– Охотно.

– Что вы имеете в виду? – сурово обратилась Клодина к испанцу. – Кто его новый хозяин?

Брантом в любопытстве отставил серебряную тарелку.

– Он никогда не показывается, настолько ужасен. Те, кому не повезло увидеть его лицо, сошли с ума. Он подбирает себе слепых слуг. Один из них рассказывает, что однажды случайно до него дотронулся, и от этого его кожа покрылась струпьями… Якобы у него раздвоенный язык, и он шипит, а не говорит. Еще болтают, что однажды он стал грызть яблоко, и оно сразу сгнило у него во рту!

– Какой ужас! – ахнула Мадлен.

– Это еще не все. Он покупает рабов-мужчин, велит выколоть им глаза и овладевает ими, после чего их никто не видит. Те, кто выживает, предпочли бы стать падающими звездами в небе, чем остаться в живых. Он предпочитает мускулистых и собственноручно их оскопляет!

– Оскопляет? – недоверчиво переспросил Брантом.

– Да! Денно и нощно он держит их взаперти и выпускает из темницы, только чтобы использовать для своей низменной похоти. Их кормят, как зверей, взору их предстает только их мучитель, поэтому они быстро лишаются рассудка. Насытившись ими, хозяин топит их в море. Отмучившись, они присоединяются к трупам других несчастных, чьи кости покоятся в водах Босфора. Вот где теперь находится тот, кого вы так долго искали. Как видите, вы опоздали.

– Можно попробовать его выкупить, – возразила Клодина.

Испанец покачал головой:

– Это невозможно. Его хозяин богат, как царь Мидас. Вам не хватило бы даже всего золота мира, здесь понадобилось бы чудо!

– Чудо так чудо, раз ничего другого не остается! – решил Брантом.

Брантом

Атласные покрывала, прекрасный жемчуг, расшитые золотом и серебром подушки… Этот дворец был переполнен всем самым драгоценным, самым изысканным. И все же, едва переступив его порог, Брантом поймал себя на чувстве, что угодил в логово людоеда. Во дворе, вымощенном изумрудной глазурованной плиткой, журчал фонтан.

Подойдя ближе, шпион королевы-матери решил, что даже вода здесь дрожит от страха. При виде хозяина дворца он с трудом подавил трепет. Никто еще не внушал ему такого ужаса. Он готов был броситься наутек со всех ног. Остановило его только чувство долга: необходимо было довести до конца задание, а для этого требовалась осторожность.

Он опустился на диван, повинуясь персту хозяина. Тот был определенно создан по подобию дьявола, иначе откуда взялась настолько отталкивающая внешность? Брантом старался сохранить самообладание и выдерживать его взгляд, хотя инстинкт требовал отвести глаза. Невероятное уродство не мешало этому осману обогащаться, если судить по великолепию его дворца. Видимо, он