Константинопольский невольник - Мюриель Романа

двору с деланой самоуверенностью, надеясь, что ее замысел сработает. Представ перед живым воплощением ужаса, она ударит в цимбалы, которые держала, как бы оповещая о начале гадания. Это послужит сигналом для Антонио и Брантома приступить к поискам Монтгомери. Ее задачей будет как можно дольше удерживать хозяина, чтобы дать им время. Все зависело только от нее.

Габриэль

Монтгомери что есть силы тянул свои путы, не столько чтобы освободиться, сколько чтобы хоть немного их ослабить, но пенька так сильно врезалась в тело, что проще было бы просунуть нитку в игольное ушко. Ему хотелось кричать от бессильной злости, но была опасность сломать себе криком ребра. Привязанный к дощатому кресту, связанный по рукам и ногам, он был совершенно наг. При каждой его попытке шевельнуться веревки врезались в плоть чуть ли не до кости.

Ловя взгляд своего палача, он наполнялся ужасом, и так происходило с ним каждый раз в присутствии этого двуногого зверя. К какой породе тот принадлежал? Никогда прежде судьба не сводила Монтгомери с таким свирепым существом. А ведь он был знаком со свирепостью не понаслышке! В этом звере он не находил ни капли человеческого. То, что тот творил, означало отсутствие даже подобия свойственного любому человеку сочувствия к ближнему. Монтгомери не мог смириться с уготованным ему кошмаром и твердил себе, что не сдастся без боя, даже если это будет стоить ему жизни. Но у его мучителя все усилия несчастного вызывали лишь угрюмое хихиканье.

– Потом тебе полегчает, – сказал он, помахивая раскаленными добела щипцами. – Ты забудешь о чести, о своем желании – значение будет иметь только мое. Увидишь, каким облегчением это станет для тебя.

Монтгомери ничего не желал видеть. Он закрыл глаза в надежде, что мир вокруг него провалится в тартарары.

– Смотри на меня! – приказал турок.

Граф невольно открыл глаза.

– Рассказать про твою газель? Уверен, ты ломаешь голову над тем, как же я с ней поступил… Так вот, я продал ее албанцу, который содержит бордель в порту. Он сошел с ума, когда увидел ее молочно-белую кожу и светлые волосы. Я взял за нее хорошую цену.

Луиза!

Габриэль решил, что умирает. Представить ее в руках этих нелюдей было хуже смерти. Но ведро холодной воды, выплеснутое ему в лицо, вернуло его к мрачной реальности.

Его мучитель поцокал языком и влепил ему пощечину.

– Не смей терять сознание, представление еще не началось! – гаркнул осман. – Не лишай меня удовольствия. Выше голову! Сожми зубы, я быстро: чик – и готово. У меня богатый опыт, после я сумею о тебе позаботиться…

От прикосновения металла к его паху граф, в рот которого был плотно загнан кляп, вытаращил глаза в беззвучном вопле.

– Господин… – залепетал вошедший слуга.

– Что еще? – рявкнул человек-зверь.

– Захра из Смирны, говорит, что вы ее ждете, господин.

Занесенное страшное орудие замерло в воздухе.

– Захра из Смирны!..

– Да, господин.

– Звезды милостивы ко мне!

Он отложил щипцы и повернулся к пленнику.

– Джинны решили предоставить тебе отсрочку. Пользуйся, только не вздумай двигаться!

И он с мерзким смехом заторопился за своим слугой.

Если бы граф мог, он разразился бы вслед ему страшными проклятиями. Мысленно он поклялся себе, что убьет своего мучителя, как только его отвяжут. Но будет ли у него эта счастливая возможность? Ему казалось, что нечеловеческим мучениям не будет конца.

Он закрыл глаза и погрузился в забытье, спасавшее от невыносимой боли. Перед его мысленным взором предстала Луиза. Подобно дуновению свежести в этом удушливом аду, она заскользила по темнице в восточном одеянии, шепча ему ласковые слова, пока кто-то другой развязывал на нем путы.

Силы его покинули. Даже если бы его ноги принялись глодать крысы, он остался бы недвижим. Он не исключал, что уже умер. Собственное тело казалось ему свинцовым, настолько тяжелым, что он не мог стоять.

Но откуда взялась необходимость встать, раз он связан? Он почувствовал, что его куда-то несут. Изо рта вынули кляп. Он стал слышать вокруг себя голоса, какие-то люди обращались к нему по-французски:

– Вам сильно повезло, граф, мы поспели как раз вовремя.

– Кто… кто вы такие?.. – простонал Монтгомери.

– Мы пришли вас спасти.

– Бедняга, его распяли, как мотылька!

Голоса смешались в неразборчивый гул. Уж не бредит ли он? Он не доверял своим органам чувств, но знал, что происходящее с ним – не сон. Его и впрямь развязывали. Голоса были ему знакомы, но он пока не мог их опознать.

– Луиза… – прохрипел он.

Державшие его руки застыли.

– Где она? – почти крикнул Брантом.

– Продана в портовый бордель. Умоляю, спасите ее!

Ответом ему было ледяное молчание. Лица вокруг него посуровели.

– Она нас предала ради вас, – сказал гасконец.

Монтгомери помотал головой:

– Нет, вы не понимаете, это ловушка. Письмо… Это я виноват. Спасите ее!

Граф почувствовал дуновение ветра. Его вывели на свежий воздух. Наконец-то! Его обдало волной облегчения. Твердая земля под ногами! Ноги затекли, но и это ощущение воспринималось как благословение. Выйдя наконец из проклятого дворца, он повернулся к своим спасителям, крепко его державшим.

– Накиньте что-нибудь на него! – потребовала Клодина.

– Разумеется, мадам! – И Брантом укутал его своим плащом.

Приступ радости сменился у Монтгомери страхом, который был ему слишком хорошо знаком. Он узнал своих спасителей и понял, что они пришли не для того, чтобы его освободить: их целью было затащить его на эшафот.

Брантом

Улица пропахла незнакомыми запахами. Этот квартал, лишенный имперской пышности, пользовался дурной славой: сюда хаживали любители запретных услад, здесь процветала торговля человеческим телом, на которую оттоманские власти закрывали глаза.

Брантом поправил на голове тюрбан. Под кафтаном у него был спрятан кинжал, за поясом – кошель с оставшимися у них монетами.

Он толкнул тяжелую, обитую гвоздями дверь, – в лицо ему ударил тяжелый воздух, пропитанный по́том и опиумом. На стенах прихожей багровели ковры. От всего, что видели здесь глаза и что чувствовало обоняние, кружилась голова. Пол был завален расшитыми подушками, в золотистой полутьме, почти не рассеиваемой светом масляных ламп, расслабленно скользили или томно возлежали на диванах полуобнаженные женщины.

Навстречу посетителю заторопился содержатель заведения – толстяк с бритым черепом, с кольцами на каждом пальце.

– Чем вас ублажить, благородный господин? – услужливо засюсюкал он, кланяясь.

– Хочу белую! – заявил Брантом. – Синеглазую блондинку.

Толстые губы грека растянулись в плотоядной улыбке.

– Фортуна благоволит вам, эфенди[11]. Как раз нынче утром я получил одну такую,