Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Луиза почувствовала, что ее кровь закипает от гнева, как от пряного вина. Гнев – чувство, которое женщинам высокого происхождения всегда приходится подавлять, прятать за вежливыми улыбками и взвешенными фразами. Гнев – сугубо мужская роскошь, в которой она отказывала себе даже после своего бесчестия, даже после утраты ребенка.

Но теперь, стоя перед мужчиной, вообразившим, что она снова в его власти, она дала волю своей ярости, долго копившейся, как вода в заткнутой пробкой трубе. Она чувствовала, что эта вспышка, возможно, ее единственное спасение. Если ей суждено оставаться пленницей, то уж по крайней мере не покорной жертвой. Мучиться и умереть в этой темнице, в отрыве от своих – так хотя бы свободной духом.

– Вижу, вас более не гложут угрызения совести. Я знавала вас честным человеком, и теперь мне больно убеждаться, что вы превратились в низкого наемника, способного поступать как последний солдафон.

Он взял ее за шею рукой в перчатке.

– Называйте меня, как вам вздумается, но не забывайте, что я вправе распоряжаться вашей жизнью, поэтому потрудитесь выказать мне чуть больше уважения. На тот случай, если вам удастся сбежать, учтите, что вы находитесь в четырех днях пешего хода по пустыне до ближайшего гарнизона, а все они подчиняются мне. Это значит, что у вас нет никаких шансов.

Угроза была нешуточная, она все больше задыхалась. Ее мысли свились в клубок, размотать который нечего было и думать. Она не могла смириться со своей судьбой, с бесчестьем, с тем, что эскадрон считает ее изменницей.

Как будто решив, что переборщил с запугиванием, он отпустил ее и отвернулся с глубоким вздохом. Но она не успела и рот открыть, чтобы отдышаться: он опять порывисто обнял ее, но это объятие было уже нежным. Она замерла.

– Здесь вы в безопасности, Луиза, никто нас не подслушивает. Можете успокоиться и забыть, что преследовали меня по приказу королевы-матери.

Уж не сошел ли он с ума? А что она? Почему бы не солгать ему, не заверить, что она подчинится ему в обмен на возвращение ей свободы?

Габриэль

Наблюдая, как Луиза силится справиться с дрожью, Монтгомери улыбался. На самом деле теперь, когда она стала его пленницей, он уже не знал, как лучше с ней поступить. Раз она оказалась в его власти, предстоящие дни не обещали праздности. От этой мысли у него пошла кругом голова. Он был взбудоражен и одновременно напуган.

Монтгомери никогда не страшился ответственных миссий – наоборот, они придавали ему бодрости и сил. Но тут было другое дело. Луиза была строптива. Прежде чем ее похищать, ему следовало продумать подробный план. Но едва он узнал, что она находится здесь, в Константинополе, а не за тридевять земель, не за морями, кровь ударила ему в голову. А вернее, отхлынула от головы совсем в другое место.

Теперь он вожделел Луизу сильнее, чем когда-либо прежде. Он хотел, чтобы она была рядом, с ним, принадлежала ему. Но вынужден был признать, что их встреча сложилась далеко не лучшим образом.

Наблюдая за ней, Монтгомери чувствовал в ней пламя, которое редко охватывало ее раньше. При дворе Луиза всегда оставалась изящным сдержанным существом, скрывая свой живой ум за соблюдением условностей, требуемых от знатных особ. Теперь она предстала перед ним загнанной в угол львицей, показала клыки – и от этого в нем вспыхнуло небывалое желание подчинить ее, сломить, заставить признать его власть над ней.

Когда она просила освободить ее, он бесстрастно слушал. Как же она хороша, как сияют ее глаза, как манят ее распухшие от слез губы, раскрасневшиеся щеки! Наслаждаясь зрелищем ее дрожи, колыхания ее груди, он убеждался, что принял верное решение.

Здесь, в Константинополе, нравы и законы, управлявшие отношениями мужчин и женщин, были совсем иными. Он мог безнаказанно запереть ее и держать при себе, мог даже бить ее и принуждать, к чему и сколько захочет. Эта его власть над столь желанным телом вызвала у него недобрую улыбку. Он, конечно, предпочел бы, чтобы она уступила не в ответ на силу, а добровольно, но при необходимости прибег бы и к насилию. А потом решил бы взять ее с собой, когда англичане устроят ему побег, или отпустить на все четыре стороны.

Пение муэдзина, призывавшего правоверных на вечернюю молитву, оторвало его от размышлений. Луизе этот монотонный голос напомнил, в какую даль она забралась, как далеко осталось все, что ей знакомо, всякая поддержка, всякая надежда.

Айше

– Вот уже четыре года, как нет в живых моей бабушки Роксоланы, – сказала Айше, гладя нежащуюся на солнце кошку.

– Вы были к ней привязаны? – спросила ее Изабо.

– Очень, – подтвердила Айше и всхлипнула.

Несколько дней подряд она навещала чужестранку. Узнав об этом, ее мать собралась уже на следующий день продать ту на невольничьем рынке. Но Айше ее отговорила, убедив, что маг сделал девушку совершенно безвредной, бездушной оболочкой вместо человека.

Это было далеко от истины, пленница мага оставалась уроженкой Запада, приплывшей из той самой Венеции, чьи серебристые каналы и плавучие дворцы описывали с горящими глазами османские купцы. Любопытство Айше было ненасытным, тем более что порошки мага наделили чужестранку даром изъясняться на наречии Константинополя.

Как-то раз Айше нырнула в секретный ход, скрытый персидскими коврами, миновала сад с кипарисами и оказалась во внутреннем дворике с заросшими глициниями стенами. Там на диване сидела француженка, не сводившая глаз с розы, и обрывала один за другим лепестки. При появлении Айше эта белокожая красавица, рыжеволосая и зеленоглазая, испуганно вскочила.

– Кто вы? – спросила она.

– Я Айше, дочь великого визиря. А вы, должно быть, та самая венецианская куртизанка, о которой не перестает говорить моя мать.

Француженка выпрямилась, исполненная недоверия и гордости.

– Меня зовут Изабо де Лимёй, я не куртизанка, а фрейлина.

– Неважно, кем вы были, здесь мы сами решаем, кем вам быть, – высокомерно заявила Айше.

– О, конечно, – уступила со странной покорностью чужестранка.

Воистину, этот маг творит чудеса!

Со временем они подружились. В тени жасминовых кустов Изабо хвасталась свободой женщин Запада, а Айше рассказывала ей о легендарной любви ее деда Сулеймана и ее бабки, рабыни из русинов, покорившей его своей красотой.

– Еще ребенком ее похитили и продали в гарем. С какой тоской рассказывала она мне о своем детстве в свободном краю!

Изабо в ответ вздыхала.

– В конце концов она стала женой султана, своего господина?

– Да, ей удалось