Константинопольский невольник - Мюриель Романа

– Мадам, – начал он сбивчиво, – вынужден сознаться в невозможности исполнить вашу просьбу, хотя, видит Бог, я искренне хотел бы противоположного.

У него стиснуло горло, он поперхнулся.

– Ничего не понимаю… – пролепетала Изабо с пылающими от унижения щеками. – Разве не этого жаждут все мои воздыхатели? Или вы сочли меня излишне дерзкой?

Она тоже встала и стала торопливо, дрожащими руками поправлять на себе платье.

О, если бы он держал ответ только перед самим собой! Как объяснить ей, что, несмотря на пламя в чреслах, честь принуждает его отвергнуть то, о чем грезят столько мужчин?

– Мадам, вы не должны сомневаться, что я весь горю. Вынужден сознаться: я пообещал Флоримону охранять вас так же бдительно, как делал бы это он сам! – выпалил он.

Смех Изабо больше походил на кашель.

– Мужчины дают друг другу слово? Что ему за цена? И какое мне до этого дело? Разве не мне самой решать, как распорядиться собственным телом?

– Я поклялся ему своей честью, – заявил он гордо.

– Что за ирония! Ради спасения своей дворянской чести вы соглашаетесь отдать мою честь в грязные лапы османского визиря. Хотелось бы мне услышать, как вы объясните это Флоримону…

– Боюсь, мадам, ни вы, ни я никогда не сможем поведать кому-либо об этой истории, – с трудом выдавил он.

Как она ни гневалась, в глубине души она сознавала его правоту.

Габриэль

Заходящее солнце заливало дворик оранжевым светом, превращая фонтанчики в каскады жидкого золота. Монтгомери прохаживался между мраморными колоннами, сторонясь потока посетителей, затопившего покои визиря, и старался не вспоминать о том, как смехотворно он выглядит в опостылевшем шелковом кафтане. За три недели он наизусть выучил расположение всех помещений дворца, график смены караула, недостатки северных башен, все входы и выходы подвесных садов.

К нему почтительно приблизился евнух в ливрее.

– Вас примет сейчас светлейший Рустем-паша, – доложил он по-турецки.

Граф последовал за слугой по коридору, выложенному разноцветной плиткой. Перед ним распахнулись тяжелые двери.

Визирь ждал его, восседая на подушках. Перед ним стояла шахматная доска с изящными фигурками из слоновой кости и черного дерева, замершими в беззвучной битве.

– Подойди, мой маленький француз, – позвал визирь Монтгомери, намеренно прибегнув к ненавистному тому обращению, и махнул рукой, прогоняя слуг.

Граф приблизился к нему и поклонился – не слишком глубоко, чтобы не показаться подобострастным, но и не слишком сдержанно, чтобы не показаться дерзким.

– Инспекция, порученная вашим превосходительством, завершена, – с достоинством отчеканил он.

– Каковы же твои выводы? – спросил визирь, делая ход конем.

Монтгомери достал из-под полы свернутый в трубочку пергамент и расстелил его на столике рядом с шахматной доской. На пергаменте еще не до конца высохли чернила, которыми он начертил план дворца и оборонительных сооружений.

– Восточная стена охраняется хорошо, но в защите северной стены есть изъяны. Я заметил, что там при смене караула имеется пятиминутный перерыв, когда ведущие в сад ворота остаются без наблюдения.

Визирь ткнул в план унизанным кольцами пальцем.

– Какие же решения ты предлагаешь?

– Удвоить охрану этих ворот, а караул сменять не сразу весь, а поочередно.

Визирь задумчиво покивал.

– Умеешь играть в шахматы, Монтгомери? – спросил он.

– Умею, ваше превосходительство. Мой отец говорит, что шахматы – зеркало поля боя.

– Твой отец мудр. А еще шахматы – отражение заговоров при дворе.

Визирь указал на ладью в виде миниатюрного минарета:

– Посмотри на эту фигуру. Кажется, ее ни за что не съесть. Тем не менее…

Он стремительно передвинул слона диагонально по черным клеткам и съел ладью.

– Даже самые неприступные крепости могут пасть, если враг наносит удар в подходящий момент.

По спине Монтгомери пробежал холодок. Эти речи были не просто замечанием об игре.

– До тебя дошли известия с востока? – задал визирь неожиданный вопрос.

– Янычары о чем-то шепчутся, ваше превосходительство. Ничего определенного.

Рустем-паша встал и подошел к решетчатому окну, выходившему на Босфор. Вдали один за другим загорались огоньки города, – точно звезды, падавшие на землю.

– Принц Баязид закончил собирать армию. На запад движутся двадцать тысяч человек.

Монтгомери сидел не шевелясь, прикидывая весомость этого сообщения.

– Против Селима, его брата?

– Против брата и против отца, султана.

Визирь обернулся. В полутьме его лицо показалось постаревшим и морщинистым от забот, от которых власть нисколько его не освобождала.

– Сулейман стареет. После смерти Роксоланы его суждения утратили былую… проницательность. Он поддерживает Селима, как, впрочем, и моя супруга.

Монтгомери ждал продолжения, понимая, что эти откровения значительно превосходят то, что положено слышать простому советнику-иностранцу.

– Я долго думал о том, как сохранить мир, – продолжил визирь. – Надо доставить Баязиду послание, пока он не подошел слишком близко.

– Послание?

– Да. Его нельзя доверить ни гонцам, ни янычарам. Такое послание требует абсолютной секретности.

Монтгомери уже догадывался, что прозвучит дальше, но постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

– Я передам с тобой мое предложение Баязиду.

Визирь уселся на прежнее место, и его тень легла на шахматную доску, как грозное предвестие.

– Я предложу ему свою поддержку, но на определенных условиях. Он должен обещать пощадить город и сохранить мир с христианскими державами.

Дальнейшее вырисовывалось в голове Монтгомери с леденящей ясностью. Если Баязид потерпит неудачу – а с младшими сыновьями такое случалось часто, – то первым поплатится своей жизнью посланник. Если султан прознает об этой измене, то всем замешанным будет грозить неминуемая смерть. Но чужестранец, неверный – наилучший кандидат в козлы отпущения. Он, Габриэль де Монтгомери, считался во Франции виновным в убийстве короля – его нетрудно будет обвинить и в заговоре против султана.

– Ваше превосходительство делает мне огромную честь, – осторожно ответил он. – Когда мне выезжать?

– Через три дня, раньше не подготовить необходимые документы. Я приставлю к тебе охрану из янычар, они будут твоей защитой.

И станут за мной следить…

Лицо визиря блестело в свете масляных ламп.

– Полагаю, ты понимаешь важность этой миссии? Баязид должен знать, что при дворе у него есть союзники, но они не могут обнаружить себя раньше времени.

– Я все понимаю, ваше превосходительство.

– Разумеется, ты получишь щедрое вознаграждение. Если ты достигнешь успеха, я мог бы подумать о том, чтобы вернуть тебе свободу.

Слово «свобода» прозвучало для Монтгомери как удар колокола. Свобода… или смерть на далеком поле боя – как шахматная фигура, пожертвованная ради спасения короля.

– Такое доверие для меня высокая честь, – повторил он.

Визирь сделал величественный жест.

– Можешь идти.

Напоследок Монтгомери поклонился и попятился на три шага, прежде чем отвернуться, – этого требовал этикет.

Пока он шел за евнухом-провожатым, его мысли