Константинопольский невольник - Мюриель Романа

Михримах лишь слегка улыбнулась, скрыв охватившее ее жаркое пламя честолюбия. Ей не нужны были звезды, чтобы узнать то, что уже было решено ее сердцем: она будет не просто женой, а основательницей и архитектором нового порядка.

Пока служанки вплетали в ее длинные черные волосы золотые нити и жемчуг, Михримах любовалась в зеркале из полированной бронзы своим отражением. На портрете кисти венецианского живописца не видна была решимость, горевшая у нее в глазах. Слов нет, он уловил и отразил ее красоту, но не эту непреклонную волю, тлевшую в ней, как огонь под золой.

– С сегодняшнего дня, – молвила она, касаясь кончиками пальцев кулона в форме полумесяца на шее, – я желаю, чтобы этот портрет висел в зале Дивана.

На глазах у моего супруга, великого визиря.

Клодина

– Антонио, вы уверены в точности перевода? – осведомилась Клодина.

Крохотная собачка испанца, сидевшая на столе, тоже как будто читала разложенные перед ним листки. Изабо взяла собачонку кончиками пальцев – она предпочитала кошек – и спустила ее на пол. Животное пожелало потереться о ее ноги, но она не позволила.

– Прочтите сами, – обиженно предложил испанец.

Чернила были еще свежими. Клодина очень надеялась, что план интриги против Монтгомери сработает. Пока вместе с Луизой и Изабо она вглядывалась в строчки, Брантом и Мадлен следили за дворцом визиря: надо было выяснить, покидает ли его иногда граф.

Изабо, бросая собачке мячик, умело удерживала ее на почтительном расстоянии. Луиза, опершись о стену, ждала заключения Клодины.

Та силилась расшифровать турецкую запись. Ее внимание привлекло одно место: «Габриэль де Монтгомери, хладнокровно подготовивший убийство короля Франции, ждет своего часа, чтобы легли на плаху головы других владык».

– Мадам, вы овладели турецким языком со скоростью падающей звезды! – восхищенно воскликнул испанец.

Клодина оказалась восприимчива к воркованию идальго. Зардевшись, она вернулась к тексту.

– «Ради жизни в мире и согласии мудрец должен уметь избавляться от злодеев, особенно если те прячутся под обличьем чужестранцев. Тем более это насущно, если чужестранец является преступником». Ваш человек перевел слово «цареубийца» словом «преступник», – заметила она недовольно. – Неужели в этом языке не существует такого слова?

Антонио почесал бороду.

– Этого я не знаю, мадам. Когда я ему платил, он клялся, что его работа безупречна.

– Обычное дело, мошенники не вчера начали выдавать себя за честных людей, – фыркнула Изабо.

– Боюсь, получилось недостаточно ясно, чтобы указать среди окружения визиря именно на Монтгомери, – встревожилась Луиза.

– Одной клеветы в день, даже с некоторой неясностью в изложении, должно хватить с лихвой.

– Хотите знать мое мнение? – вступила в разговор Изабо. – Боюсь, эти попытки выставить Монтгомери расчетливым убийцей не выдержат испытания фактами. Что ему за интерес расправляться со своим покровителем?

Смущенная справедливостью этого замечания, Клодина переглянулась с Луизой. Та по своей привычке уже ходила взад-вперед – это помогало ей думать.

– Допустим. Что вы предлагаете взамен? – спросила Клодина.

– Почему бы не заронить в его голову мысль, что Монтгомери приносит несчастье? – предложила Луиза. – Мол, его преследует проклятье, распространяющееся и на тех, кто его окружает?

Антонио довольно кивнул.

– Лучше не придумаешь! Османы очень суеверны. Мысль, что кто-то помечен судьбой и распространяет погибель, способна впечатлить их сильнее, чем простой политический заговор.

Луиза перестала расхаживать, казалось, она взвешивает «за» и «против».

– Будь я султаном, – снова вмешалась Изабо, – и мне шепнули, что какой-то раб приносит несчастье, я без малейших колебаний повелела бы отрубить ему голову!

Клодина прикусила губу. Спорить с Изабо не приходилось. По вздоху Луизы она поняла, что и та пришла к такому же выводу.

– Придется вернуться к моему предложению вскружить визирю голову, – заключила с широкой улыбкой Изабо.

– Боюсь, что да, – согласилась Луиза.

Габриэль

Монтгомери сновал по двору, изучая устройство обороны дворца. Внезапно его внимание привлекло какое-то движение. Он вскинул голову. Откуда-то сверху спускался вниз на веревке маленький сверток. Верхняя галерея была боевой площадкой с бойницами, замаскированными деревянными створками. Если бы не доносившиеся оттуда голоса, этот этаж можно было бы счесть необитаемым.

Сверток спустился до земли, и Монтгомери, убедившись, что за ним не следят, схватил его. Веревку потянули вверх, и он успел увидеть белую руку, закрывшую створку. От платка, в который был завернут сверток, исходил сильный запах, напомнивший о морском порте. Он недоуменно снял платок и увидел ракушку, а в ее створках – кусочек розовой плоти. Рыба! Что за фокусы?

Он уже собрался выбросить ракушку в кусты, но тут о его ноги стал с урчанием тереться серый кот. Узнав его, Монтгомери присел, чтобы скормить ему лакомство – и заметил под ошейником свернутый клочок пергамента.

Записка!

Пользуясь тем, что кот увлечен едой, он осторожно завладел пергаментом и развернул его. Свидетелей этой сцены не оказалось, но для надежности он отошел под низкую арку.

Записка была написана тонким пером, изящным почерком.

Если вы – человек благородный, как позволяет предположить ваша осанка и то, как важно вы выхаживаете по двору, то узнайте, кто такая я – персидская кошка, гуляющая сама по себе. Я внимаю рассказам христиан, баюкающих меня чудесными сказаниями ваших краев, как прибой с привкусом рая. По утрам лапки приводят меня на галерею, что тянется вдоль моря. Если по случайности там окажетесь вы, то посмотрим, не встретимся ли мы.

Монтгомери несколько раз перечитал записку, каждый раз улыбаясь. Дочь визиря Айше… Вот это смелость! Как отказаться от такого приглашения?

Айше

Айше прозвала его «Соколиным Глазом». По слухам, этот франкский невольник убил собственного короля! Это великан с сине-стальным взглядом изучал все вокруг, высматривал что-либо подозрительное, как охотник, выслеживающий дичь. Этот налет загадочности придавал ему особенную привлекательность. Ей следовало бы почувствовать опасность, но она доверяла своему уму и способности защититься.

В садах сераля уже проснулась весна. Миндальные деревья распространяли тонкий аромат, соединявшийся с более тяжелым запахом жасмина. Устроившись в своей любимой мраморной беседке, куда не проникали нескромные взгляды, Айше взмахом руки отослала служанок.

Послеполуденное солнце ласкало тюльпаны, алевшие вдоль алебастровых аллей, в прудах отражалась лазурь безоблачного неба. На горизонте высились минареты Святой Софии, при виде которых безудержное воображение рисовало ей колокольни соборов далекого Запада, такие же экзотичные, как ее великолепный чужестранец.

Передать ему записку было рискованным предприятием, но она решила, что в случае чего сумеет отпереться,