Константинопольский невольник - Мюриель Романа

крепко саму Айше? Где отыскать мужчину, способного на такую пылкость? Мужчину, который увидел бы в ней больше, чем принцессу, который от любви к ней сделался бы поэтом, осмелился бы презреть условности, как сделал Сулейман ради Роксоланы? Как такого повстречать, сидя день и ночь взаперти? Высокие стены дворца Топкапы были для нее и защитой, и тюрьмой.

Котенок вылез в окно, спрыгнул вниз и исчез в листве апельсиновых деревьев.

– Вернись! Кис-кис-кис… – напрасно звала она.

Пришлось со вздохом вернуться на диван. В ее памяти вновь и вновь звучала строка Сулеймана: «Я у твоей двери, я готов петь тебе хвалу…»

Айше не удержалась от усмешки. У ее дверей день и ночь толпились одни пухлые евнухи, чьей обязанностью было ее стеречь. Не об их вздохах она грезила…

Мадлен

Где-то назло чудовищному пеклу заливалась птица.

Встреча требовала осторожности, к тому же дама не вызвала бы полного доверия, поэтому Луизе пришлось прибегнуть к помощи Брантома. Клодина и Изабо не показывались из своей комнаты. Зато Мадлен, изображавшая служанку, заняла превосходный наблюдательный пост, сливаясь с обстановкой.

Антонио уговорил Луизу и Брантома потерпеть в гостиной с выходом во внутренний двор, где лимонные деревья дарили блаженную тень. Ожидание не затянулось: вскоре Антонио уже представлял двоих гостей. Мадлен позабавила их как будто нарочитая непохожесть.

Первый оказался монахом ордена тринитариев. Его белая ряса с красно-синим крестом была такой помятой, словно он в ней спал. На его широкой талии красовался широкий кожаный ремень. Весь его облик свидетельствовал о склонности к чревоугодию, а отнюдь не к посту.

С особенным вниманием Мадлен разглядывала его спутника – загорелого мужчину с аккуратно подстриженной бородкой, руками моряка и горделивой осанкой. Первым делом он обошел дворик. Его цепкий взгляд не упустил ни одного укромного уголка и сразу определил возможные пути для бегства.

Бдительность и привычка выживать, подумала Мадлен.

– Вот люди, о которых я вам рассказывал, – начал Антонио, – брат Феликс и Самюэль Синан – моряк и владелец судна.

Брат Феликс тяжело плюхнулся на табурет, но тут же встал, как будто его ущипнул невидимый джинн, и заходил по гостиной.

– Не перестаю вам повторять, Антонио, меня никогда не тянуло в Константинополь. Жара, комары, еда, от которой меня пучит… А этот кофе! В последний раз он погнал меня молиться в нужник, и, уверяю вас, не на Священном Писании!

Как заметила Мадлен, Самюэль выбрал место, откуда можно было следить и за выходом во дворик, и за происходящим в доме. Его пальцы небрежно теребили кинжал, спрятанный в складках кафтана, и это выходило у него так естественно, что было ясно: перед ними человек, привыкший никому не доверять.

– Что-то я заболтался и забыл спросить вас о причине приглашения, – спохватился брат Феликс.

– Брат во Христе, вы нужны нам для того, чтобы освободить обращенного в рабство христианина. Ваш орден славится выкупом пленников.

– Он хотя бы истовый верующий? – осведомился монах.

– Более того, он настоящий святой! – воскликнула Луиза. – Нужно его спасти, иначе его дети останутся сиротками. Вообразите, как эти малютки вспоминают своего батюшку, погибающего от рук извергов рода людского!

Брат Феликс смотрел на нее во все глаза, впечатленный этим горячим заступничеством.

– Раз так, пора перейти к главному, – молвил он.

Брантом поставил на стол ларец и открыл крышку. Внутри блестели золотые монеты.

– Здесь триста венецианских дукатов.

Только это им и удалось спасти из когтей тюремщиков. Надежды Клодины не оправдались, серьги Изабо не удовлетворили алчных надзирателей, а только распалили их жадность.

Брат Феликс по-хозяйски захлопнул крышку ларца.

– Считайте, что он уже на свободе.

– А хватит ли этого также для того, чтобы нанять вас вместе с вашим кораблем, сударь? – обратилась Луиза к Самюэлю.

Моряк, до сих пор хранивший молчание, наконец заговорил:

– Я соглашаюсь помогать вам не ради денег.

Он поднес руку к шее и вытянул из-под рубахи медальон с надписью на древнееврейском, как определила Мадлен.

– Это все, что осталось от нашей жизни в Испании. Моя семья лишилась всего: наших книг, нашей земли, наших мертвых, выброшенных из могил. Христиане изгнали нас, магометане едва нас терпят. Но я устоял, мой корабль еще держится на воде. Если я смогу вырвать из лап этих варваров хотя бы одного пленника, то это станет еще одной победой над теми, кто губит жизни.

Эти слова тронули Мадлен. Она знала о горькой судьбе иудеев, изгнанных в 1492 году из Испании, о семьях, вынужденных отказаться от всего под страхом смерти. Как не чувствовать близость между их участью и теми гонениями, которым подверглись во Франции гугеноты?

Антонио проводил Самюэля до двери. Мадлен скромно приблизилась к ним.

– Не забудьте про наш разговор, – сказал испанец шепотом.

Самюэль серьезно кивнул.

– Если дела обернутся худо, на выручку приду я, даю слово

Мадлен, навострившая уши, нахмурилась. О чем они шепчутся?

Габриэль

Монтгомери замер перед двором, превращенным в арену. Сердце у него так колотилось, что болели ребра. Стоило ему неуверенно шагнуть вперед, как у него заложило уши от рева толпы. Он словно был отброшен на полторы тысячи лет в прошлое, в древнеримский цирк. Ему была уготована участь выставленного на всеобщее обозрение дикого зверя, но принять происходящее с ним за сон не позволял железный ошейник с цепью, тянущейся к запястьям и ниже, к щиколоткам.

Его хозяин устроил бой своих рабов для услады нескольких десятков гостей, возбужденно переговаривавшихся в тени аркад. В окружавшей их толпе уже возбужденно заключали пари.

Граф не мог не вспомнить другой свой поединок. Изнывая от жары, он гнал от себя эти воспоминания, мешавшие ему сосредоточиться. Как и два десятка других борцов, он был в одной набедренной повязке. Тело его обмазали маслом, чтобы руки противника соскальзывали и бой длился дольше.

Драться заставляли только самых строптивых невольников, приговоренных к смерти за бунт, убийство или попытку бегства. Более смирным разрешили присоединиться к зрителям: они сидели на отгороженной трибуне и вовсю драли глотки, поддерживая или освистывая своих товарищей по несчастью.

Правило было простое: выстоять предстояло одному-единственному из всей двадцатки. Среди них сейчас был один пленник, выживший в нескольких таких битвах не на жизнь, а на смерть, – великан с бычьей шеей, обычно демонстрировавший мягкий нрав. Правда, если кто-то ему перечил или, того хуже, поднимал его на смех, он без колебания обрушивал на смельчака смертельный удар своего пудового кулака. Весь он, сплошная гора мышц, был покрыт шрамами,