Распознавания - Уильям Томас Гэддис

книгу, изданную под его собственным именем, сатиру на Библию, принятую так скверно, что он сам влился в хор критиков и расправился сам с собой цитатами Чарльза Рида и Джорджа Борроу, назвав ее опухолью чрезмерной утонченности. — Да, говорил он девушке по имени Изарра (это она взяла с этикетки бутылки; на самом деле ее звали Минна Весендорф). — Конечно, это будет автобиография. Как и все книги.

Кто-то еще говорил: — Когда доделаю психоаналитическую критику «Матушки Гусыни», перейду прямиком к Откровению Иоанна Богослова…

Кто-то еще сказал: — Она вчера ночью размечталась об Искье… Поблизости кто-то спросил о худом мужчине средних лет, вне пределов слышимости, которого назначили преподавателем в одном из хороших восточных пансионатов для мальчиков. — Что ж, сомневаюсь, что он правда понимает, что делает, он просто лежит рядом с ними и целуется…

— Это совершенно нормально, пока он их не переворачивает…

— А откуда у вас такие брови? спросил кто-то в том самом углу герцогиню Огайо, со старым журналом как веером. — Без этих бровей во мне не было бы той ствасти. Журнал был «Собачья жизнь», открытый на фотографии чемпиона Диктатора фон Эебруха.

— Конечно, я верю в Искусство, сказала девушка с зеленым языком, рядом. — Но не только для того, чтобы на него смотреть.

— Хоспа-ди, в смысле, ты же понимаешь? В смысле Хоспади, ведь так и хочется спросить, чем они занимаются, все они? В смысле, взять хоть того с бешеным взглядом, который только что вошел…

— Боже! сказала Эстер, вцепилась в его руку и на миг застала Фисли врасплох, лишив дара речи.

Эстер прошла по комнате, раскрасневшись, словно это внезапное испытание временно приостановило всепоглощающий ужас, ставший самой тканью ее жизни, прямо как румянец на щеках сменил прозрачную бледность ее лица всего несколько часов назад.

— Слушай, а где твой котенок? Только та, кто любит котят, сможет понять…

— Пожалуйста, отпустите.

— Но ты сперва послушай. Котенок… Я хочу сказать, у Павлова был эксперимент со светом, и, когда он звенел в колокольчик… вш-шух

— Эстер…

— Дорогой, может тебе уже хватит?..

— Эстер, дорогая, остановила ее высокая женщина, — музыка ужасно громкая, даже для Баха… Дорогая куда ты? что случилось?

Играло «Великое тайное бракосочетание»{374}: на миг ледяной горн воскресил ее, вывернул и восхитил; а затем она освободилась и неторопливо опустилась на нитках. — Он здесь, сказала Эстер, уже с отливающим румянцем. — Он пришел… сюда.

— Пришел?.. Но я никого не вижу, сказала высокая женщина, оглядывая комнату с закинутой головой, подняв веки на уровень ресниц, которые не двигались, и выглядела она довольно презрительно: — уж точно никого похожего на ква-кера… уж точно никого похожего на фотографию, которую я видела на книжной обложке… Потом она опустила лицо так быстро, что гладкие гордые впадины ее глаз избороздились морщинами, натянутыми бровями, и — А о ком ты?., пробормотала она, глядя, как Эстер торопится к двери и там хватает за руку человека как без шляпы, так и пальто с галстуком, тут же скрытого ее спиной.

— Ты вернулся… сюда? чуть не прошептала Эстер.

— Я не знал, что у тебя прием. Я… я не помешаю.

— Но ты… пришел… Эстер в машинальном порыве привлекла к себе схваченную руку, потом, словно ее саму это потрясло, почти отпустила, но не отпустила, повернулась, к коридору в спальню, застигнутая на миг карими глазами критика, оторвалась от них и продолжила, сдерживая напряжение музыки в запястье, оцепеневшем в ее хватке. — Идем, идем… в спальню. Все эти люди, это не… не… где ты был? спросила она, когда они укрылись в коридоре.

— В турецкой бане, ответил он тут же.

— Нет-нет, ты… я имею в виду… закрой дверь. Она села на кровать, ухватившись за ее края обеими руками, и посмотрела на него. Он двинулся к чулану. Тогда она сказала: — Ты… и ее голос дрогнул, так что она прервалась и попыталась сглотнуть, сомкнуть пропасть за языком. — Я как будто знала, что ты придешь, сказала она и потом добавила: — и ожидала тебя. На этом он повернулся к ней, и Эстер содрогнулась, потому что его лицо замкнулось в слабом удивлении, что так хорошо отложилось в ее памяти, поскольку здесь, как и там, она его потревожила. Вот он, в ее памяти, обычно сидя, но иногда стоя у окна спиной к ней, не замечая ее приближения, так что, несмотря на обстоятельства или свою цель, она становилась скрытной, могла даже попытаться удалиться и оставить его в покое; но он всегда оборачивался, как сейчас, потревоженный, складывая морщины своего удивления в ожидание, смотрел на нее, терпеливо.

Но происходило это очень быстро, и порой не успевала она сама заметить, как поджигала его волосы, или так уж это видела, какая разница? или видела, как у него струится кровь по лицу (как в то утро, когда пришли новости о пожаре на складе с его ранними картинами, и он вошел с бритвенным порезом на щеке), и с тем же безропотным терпением, ожиданием новостей.

Но теперь он отвернулся. — Я просто пришел кое-что забрать, сказал он, и стоял там, взяв одну руку другой, опустив взгляд. Она наблюдала, как черты его лица снова впадают в замешательство, и, все еще сидя на краю кровати, спросила,

— Что забрать?

— Ну, тут… тут должна быть какая-то одежда. Какая-то одежда. Потому что это… Он снова замолчал, взявшись за черный пожухший лацкан, и посмотрел на него.

— Прошло так много времени, сказала она, начиная подниматься. Но потом только сжала руки на колене и осталась на месте. — Ты уйдешь? спросила она и пожалела, потому что он посмотрел ошарашенно и не на нее. — Ты не останешься? вдруг добавила она.

— Остаться? переспросил он и посмотрел на нее.

— Ты вернулся не для того… чтобы остаться?., со мной? Колено выскользнуло из сжатых рук.

— Что ты, нет, я зззашел, чтобы… кое-что забрать, я… сегодня я должен кое-куда сходить, кое-что… сделать. Он выговаривал каждое слово так, словно задумывал другое, коверкал их губами и стоял неуверенно. — Понимаешь, я… начал он вновь, но она перебила так же деловито, как встала.

— Все хорошо, я просто спросила. Женщины любят знать такие вещи.

— Но ты…

— Но ты выглядишь лучше, чем когда заходил несколько дней назад, верно, продолжила она, с резкостью в голосе.

— Да, я устал.

— Где ты был?

— В турецкой бане.

— Все это время?

— Нет, я… да.

— Почему? Почему? Почему?

— А, там… что с тобой только не делают. Жар и холод, и пар… и холодная