Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Потом он потерял равновесие и чуть не упал, когда дверь открылась позади кем-то другим.

— Роза!

— Я тебя здесь видела.

— Моя бритва, я забыл бритву, сказал он в пространство между ними, поворачиваясь. — Опасная с черной рукояткой, она в ванной?

Роза последовала за ним туда. В поисках он задержался, стоя вполоборота к ней, словно сбитый с толку ароматом лаванды, что она принесла.

— Роза…

— Я слышала стихи, сказала Роза, — «Магнит висел в скобяной лавке…»{375}

— Ее здесь нет.

— Роза, сказала Эстер, — музыка слишком громкая, Роза.

Голоса вокруг них добирались до гребней, рассыпались брызгами и лежали пеной на поверхности волн под приливы и отливы музыки, и словно сами лица возносились на пике момента, тут же теряясь в следующей за ним впадине. Так поднялось и лицо Бенни, и выделилось, надутое от усилия, и снова пропало из виду.

— Чтобы узнать его пол, просто раскрой и подуй.

Эстер опустила глаза и увидела котенка, развернутого вверх лапками между больших пальцев. — Ну-ка, дайте мне, дайте мне, сказала она, спасая его. На миг в ней стронулась тошнота.

— Самое ужасное ощущение на свете, сказала высокая женщина рядом с ней.

— Какое? спросила Эстер, привлекая котенка к себе.

— Знать, что где-то оставила сигарету.

За юбку дергала маленькая девочка. — Меня опять прислала мама… Высокая женщина положила руку на ее запястье. — Ты не говорила, что сегодня придет он. Эстер быстро развернулась, пораженная. — Ты его знаешь?

— Нет, дорогая моя, и не знала, что ты знаешь.

— Но… А, сказала Эстер. Оглянувшись туда, где только что рядом с ней стоял он, она поняла, что высокая женщина говорит о ком-то другом.

— Тебе понравилась его книга?

— Какая книга? спросила Эстер, глядя туда, куда смотрела высокая женщина, — на мужчину в светло-коричневом костюме, который только что свалился с дивана.

— Только не говори, что не знаешь про «Деревья дома»? Или ты тоже смотришь на бестселлеры по-снобски?

— Нет, я…

— Мой муж говорит, он украл сюжет Летучего Голландца, кто бы это ни был. Мой муж с кем только не знаком.

Мужчина в светло-коричневом костюме, уже на ногах, говорил, — С чего мне трудиться и писать чушь для этих речей? Мне повезло, что я могу выступать с ними перед ротари-клубом. А пишет их за меня какой-то педик.

Рядом с ним кто-то услужливо произвел слово «педик» —faggot — от греческого phagdn. — Phag-, phago-, phagous, — phagy, — phagia… нудел голос. — Это значит «есть».

Арни Мунк, подпертый у стенки рукой Сонни Байрона, охватив шей его за плечи, произнес, — Правда, надо сказать Мод, надо сказать… уххх… Университет Рочестера открыл ухххх как производить синтетический морфин ууууп из смоляных красителей…

— По-моему, ты милашка, сказал Сонни Байрон трезво.

Мистер Феддл стоял на стуле и тянулся за книгой на верхней полке. Болтающийся будильник задел по затылку девушку, и она прекратила петь «Я не могу дать тебе ничего, кроме любви»{376}.

Эстер, пристально вслушиваясь в звуки за пределами голоса высокой женщины, чтобы от него сбежать, но различала только жалобное нытье, — распад смысла, и невозможно произнести предложение, которое этого не отражало было. Энтузиазм к неразборным лампам. Епс-housiazein, всего двести лет назад это еще означало «быть вдохновленным Божьим духом»…

Она бы пошла прямо к дивану и села, если бы Бенни не поймал ее за обе руки и не повернул к себе. — Куда он делся? Где он? Кто это был?

— Это… мой муж. А вы его знаете?

— Где он? Что он здесь делал?

— Просто пришел… кое за чем… Два или три человека повернулись, заинтересовавшись их тоном, у Бенни — возбужденно высоким, тогда как Эстер говорила с напряженными запинками, словно была вынуждена подтверждать, снова и снова, то безличное, косвенное требование, которым являлся Бенни. — Мне больно рукам, сказала она.

— Но… я думал, больше никогда его не увижу. Это… это… Я больше не хотел его видеть, никогда, и теперь вот он, и я хочу его видеть, должен его видеть, где он?

— Не верится, что он правда ушел, пробормотала она, когда они оторвались друг от друга и посмотрели на дверь, где увидели только молодого человека, чьи усы словно перевешивали его круглую голову вперед, глядящего на них невинно, тревожно из-за их внезапной пристальности.

— Эллери, ты его видел? В смысле, он только что был здесь, ты видел, как он уходил, Эллери?

— Прости, старушка. Он сломал ногу. Пришлось его пристрелить.

— Серьезно, Эллери, пожалуйста. Я должна его найти, он еще здесь? Она держала Бенни за руку; и кто такой Бенни или чего он хотел, прекратилось в ее хватке, показавшей ему, немому дарованию, что вопрос этот принадлежит не Эстер, а самой необходимости.

— Жаль, что пришлось пристрелить, такая породистая зверюга… Было трудно понять, хочет ли, пусть и безуспешно, улыбнуться блондинка рядом с Эллери или наоборот, подавляет эту даже не улыбку, а теплое приветствие, которым глупость встречает все то, что по самой своей натуре освобождает ее от необходимости понимать: так она смотрела не на Эстер, а на немой феномен доказательства Эстер, словно непосредственно очевидным может стать не только это доказательство, но и сама суть дела, к которому глупость склонна отнестись не с пониманием, а с пренебрежением.

— Эллери…

— Только что приезжал грузовик из Фаттибрукского охотничьего клуба, его освежевали, разделали и увезли к конурам. Мясо для собак… Бенни грубо вырвался из хватки Эстер и, шагнув вперед, сказал, — Эллери, да что с тобой, Боже правый, Эллери, можешь ты…

— Чертовски печальный конец для чистокровки.

— Прекрати, можешь ты нам ответить… начал Бенни, поднимая руки.

— Брось, Бенни. Ты пьян, сказал Эллери, осклабившись и глядя на него, а блондинка смотрела на Эстер — уже не истица, а сама свидетельница успокаивающего и очевидного факта, что все-таки переживать было не о чем. — Он ушел, легко сказал Эллери. — Я видел, как он уходит, пару минут назад. Он положил руку Бенни на плечо. — Брось, Бенни, Иисусе. Приди в себя. Я говорил, что ты заслужил выпить, но не целую же бутылку… Бенни отстранился от него, даже не глядя в лицо; и Эллери пожал плечами, глубоко затянулся сигаретой, подмигнул блондинке, отворачиваясь. Эстер и Бенни стояли молча, словно оба старались услышать опровержение слов Эллери, объяснить действия друг друга.

— Та очень странная девушка с зеленым языком мне рассказывала, что на самом деле Америку открыли евреи, сказала высокая женщина, стоя спиной к ним. — Что идея Изабеллы тут не причем, то есть отплыл Колумб не из-за нее, а