А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

– Забавно. А они вроде мусульмане, зачем им иконы?

– А затем. Наши бы так не смогли. У нас к ним другое отношение, святыня и все такое. А мусульманам проще. У них вера другая.

– Возможно. А чего он твоему отцу угрожает, если он им помогает иконы оценивать?

– Ну, отец – принципиальный дядька. Спорит с ними. Бывает, привезут какую-нибудь рухлядь, купят у забулдыг в деревне – и к отцу. «Кириллович, давай дорисуй нам руки-ноги, покупатель есть». А отец ни в какую! Они особенно не разбираются, для них все иконы просто картинки, лишь бы продавались. А отец по слоям рассматривает. Иногда сам у них покупает, а они ржут, дескать, купил старик гнилую доску. У отца такими досками шкаф забит, все времени нет всерьез реставрацией заняться. Он говорит, что каждая из них – ценность.

– А чем они ценны? Может, и правда доски?

– Ну, история там. Святыня, все такое. Отец говорит, что их святые люди писали, прямо с Бога и списывали. С натуры. Только нам ее, наверное, никогда не увидеть, потому что мы не святые совсем. Короче, лучше ты с ним поговори на эту тему. Вот туда лучше посмотри, красиво?

Флинт увидел, как над шпилем высотки на Баррикадной застыло большое белое облако.

– Красиво здесь. Москва такая маленькая!

– Ничего себе – маленькая! Для меня это целая вселенная! Когда отец работает, я иногда здесь сижу. Эскизы делаю.

– Ты тоже художница?

– Ну так, для себя. Я вообще-то балерина.

– Да ладно! Балерины такими не бывают! – удивился Флинт.

– Почему это? Смотри, сейчас покажу тебе фуэте! Ты когда-нибудь видел фуэте на крыше? – Даша встала на пятачок слухового окна и закружилась. – И раз, и два…

– Эй, осторожно! – испугался Флинт. – Верю, верю! Не хватало еще, чтоб ты свалилась вниз!

Внизу Дашин отец крепко затянулся старой бриаровой трубкой. Он нервничал. Алишер ждал в машине у подъезда. У Дмитрия Кирилловича с ним странные отношения. Они познакомились давно, в девяностые. У алишеровских работала точка на Измайловском вернисаже, там любую мазню под Палех или Гжель иностранцы быстро сметали. С тех пор Репин стал как будто бы партнером Алишера. Его ребята ездили по глухим деревушкам и скупали у старух все, что попадется, если это имело хоть какой-то признак старины: самовары, чайники, конскую упряжь, медную утварь. Самовары развозили по антикварным лавкам, а иконы – к Репину. Дмитрий Кириллович недаром был однофамильцем великого художника. Сам великим, может, и не стал, но груз ответственности за фамилию чувствовал всю жизнь. Еще когда в училище учился, профессор Волкогонов не упускал возможности упрекнуть: «Вам с такой фамилией мазать не к лицу». Вот и старался Репин как мог. Ночами сидел. К последнему курсу так копировал шедевры, что можно было на этом зарабатывать.

Друг Пашка однажды подцепил его на это. Сам-то рисовал не очень умело. «Попробуй, Диман, знаешь, как сложно!» А чего там сложного? Диман этюдник раскрыл да прямо в коридоре, пока все от скуки результатов просмотра ждали, в два счета рублевскую Троицу на фанерке набросал. Одногруппники вокруг столпились, галдеть начали, критиковать. А тот же Волкогонов откуда ни возьмись толпу раздвинул: «Репин, после просмотра ко мне на кафедру зайдите».

Добрый был профессор, старой школы художник, быстро мозги ретивому студенту вправил: «Вы, Дмитрий, к искусству научитесь относиться с уважением. Не всегда ремесло духом заменить можно. Картинку копировать скоро техника научится до последнего мазка, а вот душу вложить техника не сможет. У нее нет души. Не уподобляйте себя агрегату с микросхемами – проржавеете быстро».

Волкогонов к себе в мастерскую пригласил. Так Репин у него навроде подмастерья стал. Натуральные краски научился перетирать, глину бодяжить, золотом крыть. Профессор оказывается иконы писал втайне. Публика в училище была достойная, однако про иконы лучше не распространяться. Упрячут так, что мать родная не найдет. Так и повелось: днем Репин учился прорисовывать мощные фигуры героических сталеваров и ткачих – все как полагается в соцреализме, чтоб лица скуластые, кулаки квадратные и икры чувствительные, – а вечерами учился лики писать у Волкогонова в мастерской. Эти лики потом ему пригодились в голодные девяностые. Никто такие трогательные иконы на Измайловском не продавал, иностранцы Репину их специально заказывали. Там он с Алишером и познакомился. Тот быстро богомаза окрутил, да так, что Репин и сам не заметил, как местным хозяевам еще денег оказался должен. Оттуда и пошло, вроде друг Алишер, а вроде и кредитор. Вроде давно надо бы уже от него избавиться, но хитрость восточная все время художника опережала.

Много лет прошло, уже и времена другие, и Алишер стал человеком серьезным, даже депутатствовал в каком-то совете. И Репина в каталогах экспертом по древнерусской живописи окрестили, молодые реставраторы к нему на консультацию приезжают. А держала Кириллыча эта дружба, как удавка на шее. Алишеровские подельники привозили иконы на реставрацию, но особо ценные доски Репин отдавать им не мог. Проснулась в нем профессиональная жалость, что ли. Ну не мог допустить, чтобы действительно ценные образа уходили в неизвестность. Так и забирал себе – где в долг, где в счет работы. Действительно ценных икон уже не так много было. Но алишеровские откуда-то их добывали, нюх у них на богомольных старух. Алишер рассказывал, что некоторых месяцами «окучивали». Это раньше легко с ними вопросы решали: если кто на деньги не соглашался, отбирали силой. Старухам много не надо, припугнули, амбар запалили – отдадут что угодно. Но сейчас-то на криминале далеко не уедешь. Алишер научил своих парней разговоры разговаривать.

Вот и сейчас позвал старый знакомец Дмитрия Кирилловича на разговор. Раньше сам к нему в мастерскую на Кривоколенный приезжал. А теперь Репину на поклон выезжать приходилось. Правда, депутат машину присылал, подчеркивал уважительное отношение к мастеру.

– Отец уехал, – сказала Даша, перегнувшись через парапет. – Теперь до вечера там просидит. Уж отстали бы они от него! Слушай, пойдем отсюда, кажется, ветер поднимается.

Флинт подумал, что до вечера планировал сделать еще кучу дел. Но в то же время уходить ему не хотелось.

– А ты правда балерина?

– Ну да. Танцую с пяти лет. Правда, поступать в училище не хотела. Хотя тогда говорили что-то типа «долихоморфная девочка», «у девочки хорошая выворотность», «девочка далеко пойдет»… Короче, так всем, наверное, говорят.

– Ты со мной сейчас разговариваешь? Я ничего не понял.

– Ха! Видно, что ты от балета далек. Ну там важно, в общем, какая фигура, ноги, руки, все такое. Ты вот так умеешь? – Даша сделала прыжок в сторону и, ловко спружинив, стала как вкопанная, разведя