Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Я не военного сословия. Бросаться в атаку со штыком наперевес не моё. Но бездействие разъедает нутро. Хотя что я могу, кроме как дать народу работу, поддерживать дело на плаву. Силу людскую нужно направлять в русло благородной траты энергии. Идёт ли на добро наше сукно? Спасов моих сомнений не разделяет, но мысль отказа от фабрики приветствует – мол, моему здоровью на пользу. Идти в войска я не готов. Оставить фабрику всё более готов. Тысяча душ на моей ответственности. Отведём в сторону стариков и женщин, тогда из оставшегося числа работящих мужиков, способных справляться со станками, остаются несколько сотен. Но и моих фабричных мужичков уже под сотню мобилизовали. На производстве всё больше баб и подростков. И эти бабы-ткачихи и подростки-текстильщики – хребтина нынешнего фабричного просперити. И кто им отец? Я на переломе, на сомнении: благое ли дело делаю.

Каждой катастрофой, каждой незадавшейся бойней Вседержитель одёргивает человечество. Окститесь, зазнайки!

9. Вещий Портфель

День обошёлся без дождя. Хлещет августовское солнце. Ртищев, хотя сбил правую ногу, гоняясь по городу с поручениями патронессы, таксомотор не брал, но видел, как мимо пронеслись два с открытым верхом. Под конец дня, прихрамывая и морщась, возвращался из галереи в Ермолаевском переулке, где устраивал дела Евлампии Палны по выставке коллекции живописи прерафаэлитов – английских художников девятнадцатого века, какими его патронша чрезвычайно увлечена.

На ходу Олег Львович размышлял о двух грибовских семьях. Бывают дома особенные, люди в них вроде бы обыкновенные, а семьи – так на редкость. Дома – с портретами предков, с библиотекой не в один шкаф, а в две комнаты, сезонной варкой джемов из свежих ягод, с игрою в «мельнички», с ватрушками под салфеткой, с отмечаниями именин и дней ангела у домашних и у прислуги. Глеб недавно спрашивал бертолетовой соли для пышного огня, но, подумалось, стоит ли мальчишке давать. Неаккуратно смесь сделает и может причинить вред людям или строениям. Пусть уж именины пройдут без огня. Кажется, распорядок такого дома – когда чай подавать, когда накрывать к обеду, когда за чтение садиться или гулять с сенбернаром – неколебим, нерушим, вечен и только он и спасёт от заоконного хаоса. И уходить оттуда совершенно не хочется. А хочется прилепиться к тамошнему семейству и верить, будто крыша их дома спасёт человека от обрушения неба.

В семействе Ртищевых не принято проявление чувств на людях. Да, пожалуй, и в сугубо домашнем кругу не принято. Материна любовь, а он знал, что его любили, всегда касалась явлений бытовых: не голоден ли он, не болен ли. Она спешила накормить, вылечить, но на том её забота и кончалась. Он же хотел разговора, понимания, интереса к его делам. Даже приезжая юнкером из училища по выходным, он всегда бывал досыта накормлен, но никогда не расспрошен. При жизни отца и по смерти его в семье стыдным считалось жаловаться. За то спасибо – жаловаться он разучился.

Дом Грибовых задевал сердце чистым теплом: бывает и так у людей? Его самого принимают за холодного сердцем человека, а он непроходимый романтик. Ум его заполнен идеями об открытии новых земель на русском севере, умными изобретениями в помощь человечеству, красивыми вещами и мирными делами. Прежде, живя дома, ещё до казённых харчей, не замечал выстроенного уюта – ну уют и уют. Не обращал внимания на гранёный графин, ложку со стразом, салфетки с кружевом прошвы и прочую женскую чепуху. А после службы, перипетий и передряг стал дорожить сентиментальностями, какие прежде не были ему свойственны. И взгляд вдруг завораживает янтарного цвета варенье в хрустальной вазочке на грибовском столе. Какого чёрта сдалось это глупое варенье?! А просто хотелось верить, что где-то в городе или на всей земле есть место, угол честного счастья. Варенье как-то вдруг открыло картину их, грибовской, семейной тесности, когда в урожайный год все – прислуга и домашние – садились в саду чистить яблоки. Резаные ломти стучали в медные бока тазика, шёл неспешный разговор о сортовых розах, о лесном пожаре возле дачных Вишен, о белых грибах, растущих в иной год тут рядом под берёзой, об игральном уголке, о соседе, продувшемся до исподнего в стуколку и в мушку, о подарке на день ангела садовнику. Иногда приходил Алёшка дурковатый, усаживался возле на траву. Ему выносили снятого молока с калачом. И так хорошо, так хорошо возле них, что даже сердишься на своих, ни в чём не виноватых, но не умеющих так открыто любить.

У Рябиновых тоже многочисленная семья, крепкая, а всё же не то тепло, как у Грибова-старшего. Сам Ртищев теперь проживал во флигеле Большого двора, причём в торцовой его части, где имел отдельный вход и был счастливо избавлен от внеслужебного общения с гостями Евлампии Палны. Окна его комнаты выходили на Малый двор. Но всё, что при том видно из-за каменной стены, разделяющей сад, – это крыша грибовской оранжереи, псарня с конурами охотничьих псов и окна комнат Макрины Фелицатовны во втором этаже, вылупившиеся навстречу, на Большой дом.

У Грибовых на Малом дворе и прислуга милая. Горничная-вьюн Маня, только видишь где-то в доме край её юбки, всю целиком увидишь редко – ходить вьюн не умеет, всё бегом. Брат её, Глебка, другого нрава: задумчив и медлителен, но разумом скор. Ему часто попадает от всех за мечтательность и ротозейство. А душа у парнишки отзывчивая к горнему. Глеб, кажется, годами старше, а верховодит у них Маня, чернявенькая, кудрявая и смуглая, как цыганочка, в отличие от бледнокожего, с белёсыми ресницами брата. И доезжачий степенный у Грибовых, и садовник в оранжереях – добрый дядька, и дворник положительный, и сторож весёлый старик. Сердобольная повариха норовит пирожком угостить, кажется ей секлетарь Ильи Максимыча ледащим. И конюх здесь забавный: всё чудесное Беловодье ищет – святую землю, куда Антихристу доступа нету. Чудной, потешный, но дело своё знает и за лошадьми хорошо ходит, отдаляя ту пору, когда Радость и Ветра свезут на дачи в Вишни к старым грибовским лошадкам, не отданным на бойню, в неге, спокойствии и достойном уходе доживающим свой век.

– На Исети опонцы живут, как мыслишь, князь Олег?

Конюх всякий раз пристаёт с расспросами, но сам, кажется, легендами, притчами и былинами о тайном древлеправославии переполнен – не добавить.

С одним лишь Власом не сходится Олег Львович, не вдаваясь, что отталкивает от того человека. Да и что ему чужой истопник. Но у Грибовых в доме вся прислуга