Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

словно бы и не в услужении, а по добру живёт, по уговору и сообща делает своё дело в правильности распорядка. Вовремя чистятся конюшни, конуры, птичьи клетки. Вовремя срезаются розы, флоксы, астры и ставятся в вазы цветного стекла. Вовремя заготавливается мёд и нарезается яблоко на просушку. Вовремя собирается липовый цвет. Вовремя грузятся брикеты в угольный подвал. Высушиваются подушки, трусятся половики, моются зеркала, чистятся ложки, перебирается гречка. Как ни зайдёшь, видишь в действии механизм, запущенный умной рукой хозяина. Всё вот это «вовремя» и «ладно» Олег Львович не раз наблюдал. Жизнь добротного русского дома. Доброго дома.

Но, бывает, всю благость семейных вечеров разбивают споры о политике. Макрина Фелицатовна сойдётся в пререканиях с племянницей; та побеждает, и остаются у тётки аргументы вроде «ужас» и «кошмар». Тут же яростно вгрызается в общий разговор некто Жёлудь, что клянёт всех подряд: Николая Второго, Распутина, министров, молошника, продавшего ему кислое молоко, и пророчит скорую политическую смерть Российской Империи: скиснет патриархальная, скиснет. Тот Жёлудь – мерзейший тип, с ним впервые встретился Ртищев в неприятных обстоятельствах, тогда и познакомился с Идой. А вот падчерица Жёлудя – хроменькая девушка, облетающая мимоза, неприкрытая ставенка, кажется, никакого мнения о политике не имеет. Трезвее всех голос Максима Андреевича – он вообще заслуживает уважения и спортивностью своею, подтянутостью, несвойственной купеческому сословию, да и рациональным умом возраста второй половины жизни и честным сердцем, болеющим за то, что происходит со страною.

В обществе «Русского сокольства» состоит немало известных купцов. Но мир старообрядческий – свой мир, особый; не всякий старообрядец в открытую в «соколы» запишется. Мануфактурщики Морозовы, люди передовые, даже в основателях общества состоят и продвигают спортивное движение. Грибов же сполна поддерживает состязательные игры, гимнастику и конькобежный спорт, и лыжи, и борьбу, но прилюдно на спортплощадках заниматься не станет. Олег Львович как-то свозил обоих Грибовых в дом госпожи Фидлер, где тогда в здании реального училища Фидлера спортсменам выделили залу с раздевалками и кабинетом для собраний. Посмотрели на фехтовальщиков и рапирное снаряжение, на шведские мачты, кольца, трапеции, брусья, шесты и канаты. Одновременно в зале занималось десятка с три человек. Грибов-старший одобрительно хмыкал, а после резюмировал: капиталом вошёл бы, а заниматься на турнике в своём саду лучше, на воздухе. Грибов-младший вовсе не впечатлился, дёргал носом и комкал в лапище платок, стесняясь приложить к лицу. Запах в тренировочной и раздевалке действительно стоял резкий, кисло-мускусный, как завсегда стоит на площадке штангистов и борцов. В коляске на обратном пути Максим Андреич выдал: «Одобряю твоё увлеченье, Олег Львович. И надо ведь, у чехов пятьдесят лет, как зачато, а к нам едва добралось. Но сам в мягких тапках, как там, «чешки»? – сам в чешках и трико сновать по манежу не готов: не циркач, не подобает». Мельком взглянул на сытое, розовое лицо сына и обронил: «Жаль».

Ртищев шёл береговой линией: так длиннее путь и дольше, зато можно снять тесные ботинки и пройтись босиком.

Новости между двумя дворами – Малым и Большим – курсируют с завидным постоянством; тут тех же добрых, степенных работников не удержать – поговорить служилый народец не прочь. Глебка многое о жизни дома доверяет Ртищеву, но тот дальше не пересказывает. И если Евлампия Пална знает что-то о жизни Максима Андреича, то не от своего секретаря. И наоборот, если дочь Грибова станет расспрашивать о Лампе и её «вертепе», то тотчас придётся отшутиться и тему сменить. Он знает за собою, что уживается в нём и чувствительный романтик, и холодный скептик. И трудно отделить этот сантимент – должно быть, родовое. Он не знатного рода и не высокого социального положения, но не просит сочувствовать ему, не рвётся в аристократы. Хотя Ртищевы – древний дворянский род, но их ветвь не знаменитого статского советника, а скромного стряпчего. И всё дворянство заключается лишь в рассказах прабабки о гербе, где в щитодержателях давным-давно покрестившиеся и присягнувшие русскому царю татаре, а щит их стоит на пучке серебряных нитей. Независимо от неудачной военной карьеры, от значимости или худости ртищевского рода мир Олега Львовича бескраен и вдохновляюще бесконечен. И самое ценное в его мире – выбор и независимость. Для сохранения души человеку важно иметь свободу хотя бы на одной сажени. Свободный человек сможет помогать жить другим. Потому что принимает Бога умом – с войнами и катастрофами, а не только с благостью пасхального яйца. Он принимает божественную неограниченность и добровольное ограничение всемогущества, допускающее силы тьмы и вольнодумство человеков. И тем, что ему самому чуть приоткрылось о мире, Ртищев счастлив и полон.

Его патронесса Евлампия Павловна Рябинова-Грибова многим не нравится. Вызывает раздражение привычкою пресекать разговоры, если в её присутствии говорят не о ней. Об искусстве она рассуждает с позиции, какую картину приобрести, чем дополнить коллекцию, какого художника пригласить писать её портрет. Живописцу Серову отклонила двадцать девять эскизов росписи парадной столовой Большого дома на тему мифа о Диане и Актеоне. А какого-то студента-поляка, якобы способного юношу, собирает во флорентийскую школу живописи за свой собственный счёт учиться писать фрески, как во дворце Козимо Старого Медичи, покровителя учёных и поэтов. Есть те, кто не могут побороть свою неприязнь к её успеху. Но есть и те, что превозносят её как музу, даму сердца, теряют голову и рушат собственную жизнь. И как тут не удивиться спокойствию Ильи Максимовича. Выдержка, должно быть, – грибовское фамильное качество, или приверженность старой вере тут причиной. Как бы норовиста и экспансивна ни была жена, нрав её усмиряет один человек – муж, флегматичный, но не бесхарактерный человек с неяркой внешностью.

Евлампия Пална невероятно красива, держит стиль и имеет вкус. Природа не поскупилась, создав её совершенством, отсюда интерес художников и скульпторов к ней как к редкой модели. Всякий входящий в парадные двери Большого дома видит огромный портрет хозяйки верхом на лошади, подавляющий посетителя с порога. Может, потому Максим Андреич стал редким гостем в бывшем собственном доме? Мраморные ступени ведут к портрету во всю высоту площадки парадной лестницы с бархатными перилами в цвет бордо. Знает, что красива, любит действовать на людей через свою красоту. Если надела чёрное платье, то непременно украсит причёску нитью цветного жемчуга с белой бусиной-жемчужиной, спускающейся на лоб. Если выйдет в белом атласном, то графически идеальные линии ключиц и голых плеч подчеркнёт взбившейся пеной чёрного газового шарфа. Голос её содержит ветер – вот уж кто свободен без преград.

Ртищев как ценитель красоты не может не замечать женского совершенства, но воздействию не поддаётся. Ценит картину, шедевр и