Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

– Как ловко вы справились, – похвалила Тася. – А что с ним случилось?

– Желудок сорвал.

– Как вы поняли?

– У нас в казармах похожий случай произошёл: один вольноопределяющийся надорвался. Во время подготовки к смотру каменные тумбы таскал.

– Я за доктором послала, Глебка приведёт Спасова. Вы медицине не учены, а так распоряжались, рискуя чужой жизнью, – упрекнула вдруг Агния.

Ртищев согласился:

– Осмотреть не помешает.

С Агнии Грибовой сошла прежняя растерянность.

– Вы про прозвище своё знаете? – спросила, ехидничая.

Тася смутилась вопросу подруги и закрылась платочком, покашливая. Ртищев ухмыльнулся:

– Портфель? Довольно примитивно…

Взглянул на синие бока обмякшего в траве портфеля, оскомину ощутил от своих секретарских обязанностей.

– Ну, Вещий Портфель не так уж примитивно, – парировала Агния.

Тася нарушила неудобную паузу.

– А интересно, вот птицы летают с радостью или по необходимости? Знаете что, мы собираемся идти на Введенскую гору запускать бумажных птиц. Идёмте-ка с нами.

И, не ожидая согласия, Тася потянула за рукав Агнию в дом. У крылечка Огонёк, не снижая голоса, выговаривала: «И зачем позвала? Ему только за конторкой сидеть в нарукавниках».

Ртищев в одиночестве поглядел в кружево листвы над головою. Вот нежданно-негаданно помог бедолаге страдальцу и отчего-то чувствовал себя счастливее, чем во всю свою прежнюю жизнь. Поднялся, намереваясь проведать кучера в конюшне. После слов про конторку не собирался никого дожидаться у скамьи.

Гермоген лежал на койнике под окном, как покойник. Но бледность с лица конюха сходила, уступая место обычной желтизне лица. За перегородкой в стойлах волновались чужим появлением лошадки, резко пахнуло терпким конским потом и свежим навозцем.

– Я их обеих с молоди знаю, – заговорил Гермоген слабым голосом. – Рыжая капризная, с норовом. Ветер, вороной, прощает ей, дуре. Она задастая, в бабку. А рыжестью – в хозяйку нашу, покойницу. Та рыжесть имела страсть какую. Дочка ейная – молодая хозяйка – энта не рыжая, так, с подпалинами, хотя и Огоньком прозывается. Я тебе счичас про их всё растолкую.

– Про хозяек?

– Ээ… про лошадок. Лучше Ветра и Радости тута в Яузском околотке не сыщешь. Вот глянь…

– Ты куда рвёшься, не вставай, лежи, лежи.

– Дык послухай, княжиче. Водил их единово обоеих на Яузу-то реку. Так-то по одному вожу, тот раз поленился дважды идтить. И учудили они со мною. Обои разом тянут шею к воде, ушами прядают, ноздри раздувают. Не пойму, каво сперва заводить, веду двоих в поводу. А у их будто состязанья. Ну, Радость – кобыла лихая, на полкрупа вперёд ушла в воде-то. А Ветер за ею, дурой, голову задёрнул вверх. Я-то, я-то с поводьями так в воду-то и сиганул. И ну бы отпустить упряжь. Так нет, обеи держу чаво-то. Руки развёл в растяжку, а они пуще в стороны. И уже землю-то, дно не чую. Захлёбаюсь, тут уж и отпустил. Молюся. Топну и молюся. Плаваю я не втустепь. Сиречь не как наш хозяин, Максим Андреич. Ну, тута Радость сообразила, дура, топится её Гермоген. Ветер на середину ушёл. А кобылка обратно повернула и спину мене подставила. Я за холку-то ухватился и вытащился. За гриву облепил её и задышал. Уж воды набралси. Ну, к берегу. Лежу на песке, Зиждителю молюся, уберёг, обаче. И слышу, как она ево с берега призывает. И ведь пришёл, бестия вороная. Вот такая исторья. Наука мене – не ленись другой раз. Тогда коняшка мене спасла, нынеча ты спас, князь Олег. Кишки сорвало?

– Желудок. Скажи лучше, кой чёрт понёс тебя таскать толстенные столбы?

– Не чёрт, а Влас глаголил: на псарню доски нужны, конюшню разбирать станут. Зачем же конюшню? Ну, я про старый забор упомнил и потащил по столбу. Да не рассчитал, видать.

– Экий доверчивый ты индивидуум. Такое бревно втроём едва поднимешь. А Власа сторонись – дурной человек, коли такие шутки с тобою производит.

– Кто боятся волков, а кто – волхвов. А я никого не убоюсь.

– Ладно, отлежись. За доктором послали.

– Нь, отнюдь, а как дохтур в больничку мени приберёть? Не лежать, а бежать. Хто за лошадками глядеть станет? Никак Влас?

– Лежи, торопыга.

– А ты не уходи, а, княже? Сказывай, попадёт мене от Максима-то?

Ртищев через подслеповатое оконце конюшни глядел, как девушки спускаются с крыльца: Огонёк бойко, Тася-Козочка дробно, по шагу. Агния уже стояла в шляпке у лавки, прижимая к белой широкой блузе, трепетавшей на ветру, двух чёрных «ласточек» с заломленными крыльями и мотки тонкой верёвки. Тася торопилась, румянясь и покашливая в платочек. Обе они обернулись – Ртищев на шаг отступил в полутьму – и девушки, не задерживаясь, пошли к воротам.

– Ты не уходи, Олежа-князь… Спасова того пужаюсь я, глаза у нево собачьи. А перед Максимом стыдно дюже, оконфузилси. Господи-Бог, возьми меня с грехами и потрохами!

Ртищев присел на койку. Нельзя упускать шанс быть счастливым, но, видно, не его счастья ласточки тут пролетают.

Дневник отлучившегося

Едва слышно гудят трубы. По трубам катится вода. Живёт дом, дышит. Любой дом хорош, если он твой. Разбираю счета, погрузился, казалось, не оторвать – и вдруг наплывает пустяковое: узорчатые рукавицы, медоварня, блины… Как шла ты с девушками к соломенной Масленице на площади. Думал, остановишься, оглянешься – подойду. Не оглянулась. Потом вдруг увидал фату и венец венчальный. Поплыли перед глазами скатерть в калиновом соке, решето с ягодой. Твоя улыбка навстречу, лёгкость, с какой кинулась меня приветить. А ночью роды. Трудные роды. Три акушерки. Спасов орущий и сердито стучащий в пол тростью с серебристым орлом-наконечником. Отлетевшее колесо кареты скорой помощи. Потерянный кошель с золотыми червонцами. Словно расплатился за что. За что, за что? За счастье. Девочка, последняя, родилась преждевременно, хилою, но выжила. Рыжий комочек. Сперва казалось, твоей масти – красной меди, а подрастая, русела. К чему вдруг чередуются в памяти давно отошедшие подробности? Не к концу ли их мелькание?

Вот говорят, прошлое невозвратно. А у меня прошлого нет – всё в настоящем, в неисчезающем. Давно пропала дрожь сердца и колочение. Всё ушло, как будто телом умер, а мысли остались.

Нынче отлично стрелял. Ни одного промаха. Но наступает охлаждение к жизни. Оцепенение. И ничто почти уже не важно. Охладел. Потерял охоту к охоте. Уже бы и псов своих подружейных продал кому-то, кто в них заинтересован и станет гонять на выгулы. Мои легавые и гончие вполне рабочие, обученные, натасканные, хоть сейчас выпускай. Сам же хочу мира, замедления, созерцания. Ружья надо передарить Илюше, особенно штучные двухстволки, как «Gastinne-Renette». Всё, отвоевался. А ведь охоту с детства любил, к примеру, на «рябчиков».