Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Нарочно в междучасье ездил нынче в Рогожский посёлок. Оба собора закрыты днём, как и положено, нечего в храмы шастать, когда службы не идут. Повидался с нужными людьми. Разобщение между поповскими и беспоповскими чувствуется, никуда не ушло. Ни войной его не сместило, ни угрозой натиска на старую веру действующей патриархии.

Уладив дела, возвращался с Рогожки домой, но прежде велел кучеру свернуть на Девятую Роту, мимо фабрики проехать. Заглянуть для порядку. К удивлению, застал Илюшу с управляющим и приказчиками за подведением полугодового баланса и обсуждением дел текущих. «Баланс выигрышный. Но на ситчик по копеечке набавлять каждый месяц». – «А на сукне можно поднять процентов двадцать – двадцать пять сразу». – «“Китайка” сызнова в спрос входит, не угодно ли? Хоть и тонкая, а женскому разряду оченно даже по сердцу».

Отхожу от дел. Освобождаю руки. Не вмешиваюсь. Но объявился перед Илюшей и управляющим единственно по одному делу. Просил выделить от фабрики взнос для строительства храма Введения «на платочках» в Черкизове. И что же, что храм тот никонианский. Тамошним разночинцам и ремесленникам-ткачам – никак не конкурентам нам, а скорее соратникам – не достаёт капиталу на строительство новой церкви. Тянется их застройка с мирных времён, да никак не завершится: война со всех стрясёт. Открывать нынче церковь – дело безнадёжное, и сам вижу, однако денег дам. Путь разного толка вера наша, а всё же больше молитв к Отцу Вседержителю вознесётся противу зла да за мир, за правду, за добро.

Власу готовлю расчёт. Тут уж каким бы работник ни слыл, а если человек – дрянь, то не будешь за такого вставать. Мне кучер так же дорог, как домашняя прислуга, не меньше. Знаю, разговор предстоит тяжёлый, но действительность всегда превосходит ожидания. Я ведь не с ним расстаюсь, а с надеждами своими, со временем, какое он в дому моём провёл. Жалко мне себя стало, что снова кусок из сердца вырван, снова в доме меньше на одного. И перед управляющим фабричным неловко, тот ведь прежде говаривал мне: напрасно вы милость Асинкину оказываете, зараза у них в крови разлита. Прав оказался управляющий. Сердце сердцем, а ум соврать не даст: гнилое яблоко всю корзину спортит.

Но едва суета со стрельбами, фабрикой, истопником отходит, и вновь встаёт передо мной вина. Причинением страдаю. Причинил боль, ставшую последней.

11. Приживалка

В грибовском доме Тасе Голофтеевой выделили одну из гостевых комнат второго этажа, ту, что напротив спальни Агнии. Пересеки коридор, раздвинь вишнёвые портьеры, и вот чудесная спаленка твоей подруги с ароматом цветущих лилий, с книжками на этажерке и на полу, с вышивкой ришелье на покрывалах, с детской игрушкой в подушках – крохотной, с ладонь, тряпичной зайчихой в красном платье и цветастом переднике поверх. Милая зайчиха, обтрёпанная и полинялая, часто терялась в пространстве спальни к досаде хозяйки и к возмущению горничной, которой приходилось перерывать всю кровать с перинами, шёлковыми одеялами и дюжиной подушек и думочек, пока ушастая не отыскивалась.

– Наказание моё, – жаловалась на зайчиху горничная.

Комнатка Таси, в одно окно над крыльцом привратницкой, меньше спальни Агнии раза в два, но славная, с видом на высоченную кривую берёзу и дуб, с уютной обстановкой – всего хватает, живи да радуйся. Огонёк вдруг решила обновить обои в Тасиной комнате, хотя имевшиеся вполне устраивали новую жиличку. Особо радовала Тасю близость канареек. Ей не дозволялось иметь в доме птиц или животных, а тут такое роскошество в десяток клеток у самой её двери.

С рассвета, едва Манечка раздвинет голубые шёлковые занавески над золотыми прутиками, в коридоре между спальней, кабинетом, будуаром и гостевыми комнатами начинается птичье концертино. Сперва кенари робко поочерёдно распевались, а войдя в голос, вступали хором с напевами и россыпью, каждый повторяя своё соло. Трели, колена и рулады издавали кенари гарцской породы, канарские и русские овсянки. Каждой весной, когда птицы в голосе, Грибовы вызывают к ним «органщика» со свирелями, дудочками, двойчаткой, мягкими жестяными свистками, обучающего особо талантливых пению. Десять клеток живого желтопёрого счастья.

Огонёк всякую свободную минуту старалась проводить с Тасей, чтобы той одиноко не жилось в чужом доме. Тася слегла от нервного напряжения, когда выяснилось, что в женихи ей сам отчим и набивается. Жёлудь открылся ей, а после и Грибову. Тася думала, жизнь её кончена, Яуза неподалёку, высокие мосты – вот и исход. Но внезапное предложение Агнии остаться жить у них в доме отодвинуло неотвратимость решения жуткого вопроса. Тася спасалась, не выходя из выделенной ей комнаты. Но постепенно изжила свои страхи и стала выбираться вниз, потом во двор, не ожидая за каждым углом фигуры отчима.

Огонёк понимала, Тася жаждет, ищет внимания, но это не подобострастие из благодарности, что приютили. Она внутри потрясения, о котором окружающие едва догадываются. Ей бы вывести страхи наружу, но не всякому под силу признаться в гадостях и низостях ближних, в беспросветности того ада, что довелось пережить.

– Посумерничаем, Тасечка?

– Да нет. Не хочется.

– А у меня эйнемовский шоколад.

Устроились в будуаре. Огонёк забралась на тахту, скинув туфли-стерлядки, расшитые бисером, и скрестив ноги по-турецки под синей альпаковой юбкой, Тася – напротив, через низкий столик, в кресле полосатого шёлка, поджав ноги под себя. Пили чай с шоколадом и «Юбилейным» печеньем Адольфа Сиу. Агния любила это французское печенье. Торговый дом Сиу и сыновей продавал на Тверской карамель дюшес, кяхтинский чай, а на Кузнецком – душистое мыло, кремы, одеколон из Парижа. В 1913-м довоенном году к грандиозному празднованию трёхсотлетия дома Романовых Сиу выпустил новинку – печенье «Юбилейное», с тех пор полюбившееся на Москве.

Огонёк пододвинула к Тасе расписанную китайскими розами коробку-саквояж, где каждое печенье лежало в отдельном пергаментном конвертике.

– Как уставать стала, сперва думала, брошу. Но потихоньку всё образовалось, даже к виду крови привыкла быстрее, чем к запаху… Закончу обучение при Никольской общине, и после меня милосердной сестрою направят в госпиталь на Басманной.

– Как рада я за тебя!

– Скучаешь тут?

– Обо мне не думай даже. Иду на поправку, крылья распрямляю.

– Прежде и я скучала. Папка в делах, сёстры в семьях, Лампочке не до меня. Теперь у меня ты – новая сестра. Да играться, веселиться некогда – ведь курсы. Мы выросли, Тася. И мир нам о том бесконечно напоминает.

– Я давно выросла, не сейчас… Мне тут у вас хорошо. Я даже, напротив, ищу минуты уединения. Тут все, словно сговорились, жалеют меня